25 ноября
Задавлена грузом впечатлений. Устала от них и от людей.
Вчера пришла Рита Райт. Я познакомилась с ней и с мужем ее, подводником, капитаном, у Лили Брик. Рита Райт некрасивая, как обезьянка, умная, и есть обаяние. Ее перевод Голсуорси — первоклассная работа. Она принесла американский журнал «Нью-Йоркер» военных лет. У американцев будто войны и в помине нет: те же духи «Шанель № 5» и манто из шиншиллы и соболя, те же комфорты и выхоленные женщины. Противно и даже не завидно.
Потом мы с Ритой помчались на Вертинского, он потряс меня на этот раз мастерством и артистизмом исполнения своих песенок, и после концерта мы пошли к нему за кулисы. Рита нас познакомила. Я села и во все глаза смотрела на него. Он был прост — усталый, уверенный в себе. На носу сбоку шрам. Глаза серо-карие. Внутри у него так и чувствовалось: «Эх, скучно в «нашей земной глуши», — но как поза. Он говорил о том, как любит дочь, ей год и три месяца, ее зовут Бэби, что он ждет второго ребенка, Жене двадцать два года.
— Да, я не знал, какое это счастье — дети! Я бы давно их имел, да вот не пришлось, а на старости лет довелось узнать, какое это счастье! Бэби такая куколка! Прелестная. И обожает меня. Родина меня хорошо встретила. Я хотел приехать, ибо в такое тяжелое время каждый русский хочет быть на Родине и чем может — помочь. Двадцать пять лет я пою. За это время можно же научиться. Великая практика. А для артиста самое главное — это выступать на публике. Как можно чаще.
Я говорю:
— А были у вас неудачи? Травмы?
— Вначале, ну года два, когда я начал, меня травили, а потом Дорошевич написал статью «Вертинский» — и травля кончилась. И дальше — один успех! Я, конечно, теперь совсем другой, чем был тогда. Но какая-то линия, та, начальная, — осталась.
В общем, в том, что он делает, он артист с головы до ног. Счастливец! Удачлив. И очень талантлив. Выразитель своей эпохи.
Голоса певческого у него нет, но есть предельная выразительность слова и жеста. Поет от мозга. Подоплека: горькая ирония. Это фон, на котором летают желтые ангелы, и скалят зубы человекообезьяны, и томятся похотью дамы в голубых пижамах. Очень хорошо он пел про матросов и стеклянную птицу.
А я пил горькое пиво,
Улыбаясь глубиной души...
Так редко поют красиво
В нашей земной глуши.
И еще запомнила:
Конечно, всяким кораблям
Необходима пристань:
Но только не таким, не нам,
Бродягам и артистам.
С Ритой и ее мужем, капитаном подводной лодки, пошли пить чай к нам домой. Он сидел такой тяжкой полумашиной, вроде того, будто одной ногой побывал уже на том свете, мертвый и грустный внутри. Рассказывал: «Мы, подводники, ведь все время ходим рядом со смертью». От него кухня стала такой... вроде крематория. Бедный человек! Страшно жить около такого. Глядя на него и Риту, я поняла, что мой брак с Цаплиным гораздо более счастливый.
А сегодня были стирающие подруги, купающиеся подруги, визитирующие подруги (ибо идет горячая вода). Я очень понимаю их наболевшие нужды.
Вслед за ними пришел поэт Леонид Мартынов. Читал стихи. Хорошие стихи. Н оу него только что умерла мать. Нет комнаты — живет по чужим углам. Поэтому от него грустно. Беден, бедняга! Если б у меня было — я бы отвалила ему массу денег! Неловкий, диковатый. Мне понравились его стихи о реке — «Тишине».
Не вяжу. Руки отламываются, болят. Но артель — это означает... хлебные карточки. И норму придется выполнить. Вязать необходимо.
Хочу в келью. Чтобы кругом тишина и только тихонько звякали бы песнями стеклянные птицы. А сама я так давно уже не пела, и мне кажется, что я не могу больше петь. Но сейчас я уверенно знаю, что все зреет во времени. И мое время придет.
Свободное копирование
