Долгое будущее - 280

23 апреля

Народу на концерте было много. Потом ко мне подошли Пудовкин и Лиля Брик. Пудовкин сказал:

— Пойте Пушкина, он у вас замечательный.

— Я хорошо спела «В альбом» и еще пушкинское «Что вы, восторги...».

Жаль, что не было Образцова. Я звонила ему, он дружески заинтересован и хотел быть, но у него в тот день шел «Король-Олень», и он не мог приехать.

Цаплин слушал нахмурившись, нахохлившись; в антракте и после концерта кормил меня конфетками! Алена и он со мной так ласковы, будто я их ребенок. Это приятно, как-то успокаивает и растворяет. Я благодарна за малейшую ласку.

После концерта

Вот я сейчас лежу, пью лекарство, потом сплю, а как проснусь — начинаю вспоминать о прошлом. Есть из чего выбирать! Детство. Потом революция и гражданская война. Константинополь с Беном, Вена, Париж, Лондон, Кембридж. Нью-Йорк... СССР... Майорка... Выбираю только приятное, конечно. Например: «Кильдер». Вспоминать приятно с самого-самого начала. Итак, в июне 1929 года Руф Эрик сказала мне, что ее мать и она приглашают меня погостить в их имении на границе Канады — в «Кильдере». Я сказала, что поеду, если возьмут туда и Бориса Сергеевича Глаголина, старого русского актера, так как я начала репетировать с ним роль, которую недавно мне неожиданно предложили. В нашем «Нью Плэйрайтс Театре», где я работала, меня на сцене увидел крупный продюссер и предложил мне играть единственную женскую роль в пьесе Голсуорси «Лес» (The Forest). Я по пьесе — девушка-арабка, влюбленная в англичанина, возглавляющего экспедицию в глубь, в дебри Африки. Она идет с ними. В конце все, и она в том числе, погибают от рук дикарей. Героя должен был играть Арнольд Корпф (если я правильно помню его имя-фамилию) — знаменитый актер с Бродвея, в стиле Бёртона. Предложение было исключительно лестным. Контракт со мной подписали. Репетиции должны были начаться в сентябре, премьера предполагалась на Бродвее, в одном из лучших там театров, в конце ноября. Бен был очень доволен, и меня сразу же приняли в профсоюз актеров США — «Эквити Юнион» — что-то в этом роде. Это считалось весьма почетным — туда далеко не всех принимали. Я решила пройти предварительно эту роль с Глаголиным, не так давно приехавшим из Советской России в США и уже успевшим создать свою группу учеников из разных американских актеров. Русские были в почете после спектаклей МХАТа и балиевской «Летучей мыши». За Глаголиным тянулась репутация одного из лучших актеров дореволюционной России. Борис Сергеевич с радостью согласился поехать месяца на полтора в таинственный Кильдер на все готовое.

В дождливое мрачное утро Руф заехала за Глаголиным и мной на «Колумбия Хейте». Улица моя шла поберегу Ист Ривер, на противоположной стороне от Даун-Тауна. Внизу, под нашими домами, стоявшими на крутом берегу, тянулись небольшие и нешикарные пристани мелких пароходств: из Японии приходили парусники, из Финляндии — шхуны, с тихоокеанских островов — иной раз странные пароходные конструкции с четырехугольными рыжими парусами. Страшно интересное место. Над ним висело огромное венецианское окно моей маленькой квартирки, куда я переехала с Банкстрит. Здесь жили преимущественно художники, а рядом в доме жил писатель Джон Дос-Пассос. Мы были знакомы по нашему театру — он был одним из его директоров и часто бывал у меня. Отношения наши были сугубо платоническими! Он был долговязый, некрасивый, застенчивый, но темные его глаза были добрыми и умными. Он был романтически предан Советскому Союзу, и в ту пору ему, как и мне, казалось почти идеальным социальное устройство СССР.

Дождь лил как из ведра, когда мы сели в небольшую машину Руф: я и она — впереди, с поднятым верхом, а сзади, в открытом кузове с сиденьем и помещением для чемоданов, сел Борис Сергеевич, раскрыв над головой огромный зонтик. Он отправился в путь в классическом клетчатом костюме путешественника: клетчатый пиджак, короткие штаны гольф, в руках «альпеншток», он же зонтик. Накануне я его постригла, предварительно объяснив ему, что это будет для меня, так сказать, «проба пера» — я еще никого не стригла. Он будет первый, что страшно почетно, а главное, экономно! Я посадила его на табуретку в ванну, окутала простыней, вооружилась гребенкой и крупными ножницами и начала с затылка. Бодро напевая, я принялась за дело. Время от времени он тихо вскрикивал. Покончив с затылком, я причесала на нем остаток волос — и от хохота упала на кафельные плиты ванной комнаты! Затылок был выстрижен лестницей, с проступающими полосами голой кожи. Глядя на грустное, кроткое лицо бедного, добровольно принесшего себя в жертву дерзкой девчонке Глаголина, я еще пуще заливалась хохотом. Но Бог спас его от моих дальнейших попыток его «украсить». Он раскутался, вылез из ванной и молча долго стоял, глядя в венецианское окно... Решено было, что помимо техасского сомбреро он возьмет с собой еще и берет, которым и будет прикрывать постыдное зрелище на затылке. Я умилительно просила прощения. Он стал хохотать — мы долго не могли уняться!

Итак, мы отправились в путь. Решено было ехать твердо по маршруту, но останавливаться, где только хочется и питаться в разных тавернах, отелях, барах, кабачках... Руф была отпрыском чрезвычайно фешенебельной, добродетельной и богатейшей еврейской семьи, кроткая, тихая и воспитанная в одной из лучших школ Швейцарии, — она восторгалась и ужасалась моей непосредственностью и антиконформизмом. Но ее матушка и старшая сестра очень меня полюбили и с большим одобрением относились к нашей дружбе.

Дороги в США прекрасные, Руф отлично правила машиной. На ночевку мы остановились в прекрасной придорожной гостинице. Погода прояснилась, сияло солнце, было по-летнему тепло. Мы радовались как дети, Борис Сергеевич лопотал по-английски и вел себя почти как Робинзон Крузо. Руф захватила с собой еду, приборы для обедов и разные вкусности. Мы ехали через леса и, облюбовав красивую полянку, вылезали из машины перекусить. Наконец мы добрались до Торонто. Дальше дороги не было. Здесь Руф оставила машину в гараже и наняла на вокзале дрезину, которой надлежало доставить нас на полустанок «Кильдер» — станцию, специально устроенную для остановки в имение.

Мы мчались на дрезине с бешеной скоростью, и Борис Сергеевич обеими руками вцепился в широкие поля своего сомбреро. Ветер плясал вокруг нас. Через полчаса дрезина остановилась у крытой платформы, где уже ждал нас вездеход-джип и двое служащихгидов, которые должны были нас встретить и проводить в «Кильдер». Мы отправились по тряской дороге среди густого леса. Дорогу то и дело перебегали косули, олени, раз выскочил удивленный заяц. Воздух был упоительный, и в лесу было даже жарко. Наконец мы подъехали к обширному озеру, у которого стоял двухэтажный бревенчатый коттедж, а по берегу были разбросаны пять-шесть просторных палаток. За домом стояло несколько флигелей для гидов с семьями. Гидов было шестеро — каждый с аттестатом лесничего. Без них мы не имели права ходить в лес. В лесу можно было навсегда заблудиться, так как он был частью огромного заповедника в «Голубых горах», на границе с Канадой. На территории имения «Кильдер» помимо нескольких озер протекали еще три речки, где водились форели. Имение было далеко от всякого селения, и люди здесь жили своим миром. Обычно на лето приезжала семья старшей сестры Руф с детьми, гувернантками и проч. В доме жили кухарка и две горничные.

Мне предложили комнату на втором этаже и палатку, а Борис Сергеевич выбрал палатку, откуда сбежал на другой день в дом из-за москитов — как он объяснил, а по-моему, он просто струхнул ночью!.. После вкуснейшего обеда мы сидели вечером внизу в огромной гостиной. Почти во всю стену шел камин, куда совали не дрова, а большие бревна, которые роскошно и долго горели, наполняя воздух духом леса и смолы. Электричества не зажигали, вокруг камина сидели члены семьи, Руф и ее дядя — кряжистый пожилой мужчина с загорелым красным лицом — делец с Уолл-стрит и знаменитый охотник. В камине весело плясал огонь, трещали пылавшие бревна, за окнами было темно и опасно, а в доме тепло и уютно. Хотелось молчать и дремать... Меня полуспящую отвела в комнату Руф и помогла лечь в постель, потушив лампу, она широко распахнула окно...

Утром сияло солнце, и озеро улыбнулось мне, когда я высунулась из окна. Вокруг озера темно-зеленой стеной стоял лес, чирикали весело птицы, внизу в столовой уже пил кофе благодушествующий Борис Сергеевич.

Потом мы пошли на речку, где он удил рыбу. Мы репетировали, читали друг другу стихи. Шли завтракать. Каждый был занят своими делами, и никто не мешал друг другу.

Помню, как мы поплыли ночью смотреть на водопой оленей. Гиды предупредили, что в лодках надо молчать; они гребли бесшумно, чтобы не спугнуть чутких оленей. Приплыли по протокам к дальнему небольшому озеру и стали ждать, соблюдая тишину. Но вот послышался треск валежника. Темное стадо вошло в озеро. Олени плескались, слышались их возгласы, и гиды зажгли свои яркие фонари, осветив оленей, которые ничуть не испугались, но, прядая ушами, удивленно косились на яркий сноп огня, продолжая пить и резвиться в воде — большие рогатые олени и маленькие прелестные оленята. Мы долго любовались на них и потом бесшумно поплыли в темноте восвояси.

В конце июля мы с Борисом Сергеевичем вернулись в Нью-Йорк. Приехал повидать меня продюсер — большой, жизнерадостный, полный сил и оптимизма... Он застрелился — разоренный дотла, когда в ту раннюю осень 1929 года разразился знаменитый кризис на бирже в Нью-Йорке. Об этом сообщил мне потрясенный Бен...

Вскоре я плыла на пароходе линии «Юнайтед Фрут Лайн» в Россию через Гельсингфорс с остановками в Копенгагене и Гдинии. За мной увязался Честер, визу в СССР он испросил по приплытии в Гельсингфорс. Он никак не мог со мной расстаться. Все удары судьбы, которые на меня обрушивались, я принимала как фатальную неизбежность, без протеста...

Честер пробыл в СССР целый месяц. Зима была суровая, но он был в восторге от гостеприимства моей сестры Ирочки, ее мужа Бориса, их друзей — от всего, что он увидел тогда в полуголодной, нищей России двадцать девятого — тридцатого годов. Он уехал и стал коммунистом в США.

А я вскоре после его отъезда, в марте — апреле 1930 года, вняв мольбам моих родителей и Верочки с Марусей, решила вернуться в Европу. В СССР были лишенцы, лишенные прав, и я рисковала попасть в их число. Чтобы помочь мне с заграничным паспортом, с визами и отъездом из Москвы, за мной из Нью-Йорка приехал Бен. Я заранее написала ему, что хочу жить не в США, а в Париже.

Бен, которому надо было торопиться обратно на работу в Нью-Йорк, повел меня к корреспонденту «Нью-Йорк тайме» Юджину Лайонсу, и тот познакомил меня с мистером Хаммером. Оба жили в одном и том же доме в Козицком переулке, напротив театра, — второго МХАТа. Бен сделал все, чтобы я была, так сказать, «под крылом» его соотечественников — он очень заботился обо мне.