Долгое будущее - 279

22 апреля

Хочется даже и о песнях не думать, а лежать бы и вспоминать. Больше всего хочется вспоминать дюны и ту золотую осень в Провинстауне — второе мое лето там... Океан и песок, и осязаемая беспредельность мира.

Я жила в полном одиночестве в домике на сваях. Под домом в часы прилива плескалась вода. И казалось, что дом — корабль и что плывешь бог знает как далеко. Была тоска о России, о бабушке с Верочкой и наших; было особенно острое в ту осень упоение музыкой: я привезла туда патефон и свои любимые пластинки Баха, Генделя, Шумана, Концерт Грига — его так чудесно играла мама. И одинокие прогулки по дюнам. Иной раз с Честером. Он рассуждал очень зрело, несмотря на свои юные годы. Его отец был художником и жил в Провинстауне с большой семьей. Мать прелестная — милая и кроткая, и трое сестер. У Честера была столярная мастерская — просторный сарай на сваях над заливом: он делал там рамы для картин, мебель на заказ по собственным рисункам и прочая, работал полгода — весну, лето и осень. А зимами путешествовал. У него был сертификат (удостоверение) юнги: он нанимался юнгой на какой-нибудь пароход или шхуну — и плыл. В Южную Америку, в Канаду, в Англию, в Италию. Читал он мало, но упорно, уж если читал, то обгладывал книгу до корки, — больше научные книги и по мореплаванию, и путешествия.

Мы бродили с ним по Нью-Йорку, как и по дюнам Провинстауна. Сидели в полутемных подвальчиках итальянских кварталов, пили кьянти и ели овечьи головы, жаренные на вертеле. Плясали в негритянских дансингах в Гарлеме, бывали в Китайском театре в Чайна-Таун. Страстное любопытство к жизни было в нас однаково сильным. Многое единило меня и Честера — мы очень одинаково воспринимали людей и любили искусство. В последнем письме своем ко мне — в 1936 году — он писал, что стал коммунистом и даже сидел несколько месяцев в тюрьме за «пропаганду». Что с ним теперь, где он? Как я хотела бы его увидеть! Он водил меня в Метрополитен-музей смотреть его любимую картину: во всю стену китайский пейзаж одиннадцатого-двенадцатого столетия — такой неяркий, как будто совсем простой, серый, но такой изысканнопрекрасный...

Была в Доме ученых. Смотрела Белый зал — небольшой, приятный. Белое платье с перчатками будут выглядеть в нем, пожалуй, слишком нарядно... Надеть ли черное? Голос охрип. Устала страшно... Пригласила на концерт Марию Федоровну Андрееву — директора Дома ученых, в прошлом замечательную актрису и жену Горького. Она коммунистка с незапамятных времен, друг Ленина. Удивительно приятная и красивая седая дама. Я никак не ожидала, что в старости можно быть красавицей. Обещала прийти послушать меня.

Придет Лиля Юрьевна Брик. Придет Анатолий Доливо.