Парадоксы жизни - 102

****

По своему значению перестройка, продолженная Горбачевым, во многом была схожа с отменой крепостного права и революцией 1917 года.

У Горбачева, было трезвое понимание того, что вся система советской политики и советского режима не состоятельна, не жизнеспособна. Он пытался привести советскую экономику, политику, идеологию и культуру в соответствие с общечеловеческими идеалами и ценностями. Под перестройкой он понимал изменение страны в целом, во всём её геополитическом, культурном и даже этнографическом смысле. Ему удалось превратить энергию народа в гигантский, стремительный всплеск индивидуальной инициативы, обеспечить выход страны на новые мировые просторы.

Однако, задолго до прихода Горбачева экономический рост страны остановился, о чем хорошо знал не только Горбачев, но и его предшественники. Горбачев был вынужден говорить о якобы совершенствовании социализма, его перестройке. На самом деле подобный ход являлся историческим лукавством. Какое могло быть совершенствование насквозь прогнившей системы, если после того, как вступила в действие гласность, стали обнажаться все исторические язвы советского общества?

Естественно, ни о каком обновлении или совершенствовании этой системы и речи быть не могло. Горбачеву надо было показать номенклатуре, что мы не ломаем строй, а хотим лишь его обновления, усовершенствования. Этим удавалось до поры до времени удерживать номенклатуру от прямого сопротивления. Но позже, когда речь зашла о выборах альтернатив дальнейшего совершенствования общества - номенклатура взбунтовалась: она не хотела быть изгнанной из власти, началось её прямое сопротивление горбачевским реформам, препятствование созданию партии, которая отвечала бы демократическим задачам перестройки...

У Горбачева, как и у его предшественника, как только он переходил от слов к конкретным действиям, тут же обнаруживалось, что его начинания не получают единодушной поддержки, а наоборот – встречают сильнейшее противодействие аппарата и населения. Подобно архитектору «оттепели», архитектор «перестройки» не находил опоры ни в широких народных массах, ни в политических структурах. Как и Хрущева, начальника «перестройки» сдавала его команда, ни в каких перестройках не нуждавшаяся.

Партийный аппарат не столько помогал, сколько противостоял первому лицу государства. Ему поставляли тщательно подтасованную информацию, компромат на поддерживающих его в российской политике лиц и организации, тем самым вызывая у него чувство недверия к его искренним сторонникам и информационную изоляцию.

Президенту некогда читать газеты, ему готовят специальные выжимки из ежедневной прессы, и те, кто готовит эти цитатники, - едва ли не самые влиятельные люди в стране. Они же определяют диапазон президентского кругозора, круг его интересов. Это – шея, способная повернуть голову президента куда угодно.

Ах, как дирижировали чиновники своим президентом и его окружением! То подставляли его супругу. То выпускали приватную информацию о Михаиле Сергеевиче, фривольные росказни о личной жизни генсека.

Горбачев понимал, как его не любят многие чиновники в аппарате: сам не пил и другим не разрешал, орденов не навешивал ни себе ни другим.

Брежнева презирали, но терпели за то, что он им жить не мешал, а Горбачев мешал…

Окруженный со всех сторон чиновничьей гвардией, Горбачев постоянно решал задачу: как проскочить вперед, не доводя до крайности, даже демонстрируя им, что все либералы и щелкоперы зажаты у него в партийном кулаке.

Он рассуждал с партократами про наше общее дело, а у тех его не было с реформаторами, разваливающими их страну.

Горбачев, конечно, понимал, насколько сложны окажутся задачи, какой титанической силы сопротивление будет оказано даже робким попыткам затронуть каркас тоталитарной советской империи.

С каждым днем становилось труднее принимать необходимые, рискованные решения и последовательно проводить их в жизнь. Летом 1988 года Григорий Явлинский явился инициатором разработки экономической реформы, известной как программа «500 дней». Явлинскому, как и Горбачеву, очень хотелось остановить неконтролируемый распад социально-экономических структур, повернуть преобразования в более упорядоченное русло.

Нововведение Явлинского было блестящим – раскладка по дням. Но программы, которые разрабатывались специалистами, подчинялись совсем другой, бюрократической логике. Крушение социализма представлялось номенклатуре страны далеко выходящим за пределы экономических идей. Вот почему программе Явлинского с самого начала не суждено было оправдать свое экономическое предназначение.

Под мощным давлением аппарата, Горбачев отказался от программы «500 дней». С этого момента о какой бы то ни было экономически осмысленной политике можно было забыть. Стало ясно, что страна приближается к экономическому краху. Политические последствия – окончательный распад Союза, столкновения на национальной почве, межнациональные вооруженные конфликты.

В системе силовых структур наиболее серьезные проблемы для правительства возникали в Министерстве безопасности. Неуверенность в надежности его работы ставила правительство в непростое положение. Попытки получить от этого ведомства информацию о коррупции в министерствах, аппарате правительства, как правило, были бесплодными.

Надежной информации не было и у президента. Зато любые закрытые правительственные и президентские бумаги немедленно попадали в коммунистические и нацистские газеты. В общем, если министерство безопасности и работало, то явно не на Горбачева. Он был лишен полноценной информации. За спиной Горбачева постоянно стояли начальник его личной охраны генерал КГБ Медведев, его личные переводчики - офицеры КГБ. Горбачев нигде не мог позволить себе ни одного лишнего слова.

С каждым месяцем, особенно быстро в конце карьеры, уходила от Горбачева бодрость и жизнерадостность, нарастала боль. Он был лишен возможности собрать вокруг себя интеллигенцию, неформалов, а продолжал опираться на партийное чиновничество, которому даже его половинчатые реформы были поперек горла. Назревали чувство беспомощности, события, не запланированные автором Перестройки.

Горбачев говорил, не обладая реальными рычагами воздействия на жизнь. Масштаб перемен огромен, мир переворачивается, а человек, начавший все это – невостребован!..

И хотя в 1989 году «горбомания» либеральной интеллигенции довольно быстро шла на спад, я все равно испытывал к творцу перестройки глубокую симпатию.

Не сомневаюсь, что если бы Горбачев не был выбит из седла, он довел бы начатые реформы до логического конца, искал более эффективный и менее болезненный способ перехода к рынку, не считал шоковую терапию хорошим средством для нашей страны.

Горбачев был и остается реформатором по всем измерениям – по методу, стилю, по складу характера и нравственным установкам. Его природе противны «большие скачки», во всяком деле он предпочитает плавное течение событий, чтобы не потрясти общество.

Все мы в каком-то смысле виноваты в неудачах Горбачева: в чем-то не поняли, в какой-то момент не поддержали, когда он нуждался в нашей помощи, оставляли его один на один с лигачевыми, полозковыми, чебриковыми, соломенцевыми и другими, цену которым он знал лучше нас всех. Как знал и то, что они способны на все, когда речь идет об их интересах, положении, привилегиях.

Отсюда и его нерешительность, и противоречия, и уступки, и откаты назад, и многословие, то-есть все то, что нас порой раздражало в Горбачеве и так мешало разглядеть его истинное лицо.

Праведник Горбачев до сих пор ищет свое место в обновляющемся мире, честно содержит на собственные деньги свой фонд, пробует сохранить имя и лицо в стране, где нет лица. Чтобы спасти гласность, Горбачев с Юрием Афанасьевым стали членами общественного совета телекампании НТВ.

Такова трагедия попытки второго реформатора советской эпохи в очередной раз перестроить Россию, ее экономику, общественное сознание, развить в ней демократию и гласность, повернуть лицом к Западу и цивилизованному миру.