В то время, как на службе у меня сейчас всё в порядке, дома Люда разыгрывает мне драмы и комедии. Физически её беспокоит астма, в моральном же плане ей не даёт спокойно жить ревность. Обиднее всего то, что оснований для этого у неё нет никаких. Она требует, чтобы я с работы приходил без опозданий, но как это можно сделать с моей специальностью. Нередко только я соберусь идти домой, как в госпиталь привозят тяжёлого больного, которого я должен спасать. Но особенно Люда бесится тогда, когда меня вызывают на работу по вечерам и ночам. Она как-то узнаёт, кто в это время из медсестёр дежурит в операционной, и если это Камова, то она может тут же появиться в госпитале. Именно эта сексуально озабоченная медсестра у неё в наибольшем подозрении. Она как-то узнала, что Камова симпатизирует мне, не прочь завязать со мной отношения, но причём тут я. Эта медсестра мне совершенно не нравится, да и не занимаюсь я этими делами на работе. И вот сидит моя Люда в ординаторской и ждет конца операции, а если она затягивается, то и ложится спать на диване. Как мне отучить её от такого позорного поведения, я не знаю. Надо придумать что-то радикальное, уговоры на неё не действуют.
К нам в Бобруйск пожаловал наш знаменитый ансамбль "Песняры". Мы с Людой устроились на их концерте в первых рядах, хочется увидеть их живьём. Но от концерта мы остались не в восторге. У них, видите ли, новая программа, весь концерт они пели "Колядные песни". Не было спето ни одной из их популярных песен. Интересно было смотреть на этих патлатых, в длинных балахонах певцов, особенно на Мулявина, который, как хозяин, расхаживал по сцене, беседуя со своими ребятами по ходу концерта.
Со своей медсестрой-анестезисткой Марией я срочно выехал на санитарной машине в штаб армии, где скоропостижно скончался капитан 35 лет. Приезжаем туда и находим его лежащим на кушетке в медпункте штаба без пульса и дыхания. Спрашиваю врача медпункта Дерюгина, проводил ли он реанимационные мероприятия пострадавшему и вводил ли ему какие-либо лекарства. Ни того, ни другого он не делал, а между тем прошло уже свыше пятнадцати минут с тех пор, как его принесли в медпункт. Скончался он у себя в кабинете. Нам нужно было констатировать смерть пострадавшего и уехать. Реанимация в данном случае не была показана. Но у меня появился какой-то профессиональный азарт, захотелось оправдать свой приезд сюда. Капитан был худой, щуплый и реанимация у него могла быть легко проводимой и эффективной. Мы с медсестрой начали делать наружный массаж сердца и искусственное дыхание, внутрисердечно путем пункции сердца ввели положенные в таких случаях лекарства. К нашему удивлению, через пару минут у пострадавшего появился пульс и редкое поверхностное дыхание. Однако через каких— то семь минут всё это прекратилось. Мы снова начали реанимационные мероприятия и снова восстановили сердечную деятельность и дыхание. Так повторилось несколько раз. Тогда я попросил Дерюгина послать нашего шофёра в госпиталь за дефибриллятором, который мог помочь нам в данном случае. В это время в медпункт вошёл какой- то генерал. Я доложил ему о сложившейся ситуации. Выслушав меня, он начал ругать нас за то, что мы сразу не захватили с собой дефибриллятор, назвав это безобразием. Я объяснил ему, что в госпитале имеется всего один дефибриллятор и мы его при выезде не берём с собой. Мне хотелось сказать генералу, что безобразием в данном случае было то, что врач их медпункта не проводил никаких реанимационных мероприятий до нашего приезда. Но я промолчал об этом, не хотелось подставлять под удар коллегу. Привезенный дефибриллятор не помог, и у капитана была зафиксирована смерть. Скорее всего, у него случился инфаркт миокарда.
По приезде в госпиталь я обо всём рассказал начальнику госпиталя. Тот, в свою очередь, поведал мне, что ему звонил начальник тыла армии и рассказал об упущениях в нашей работе. Начальник госпиталя понял меня правильно и попросил впредь не оживлять явных покойников.
Свободное копирование
