Воспоминание об Александре Егоровиче Бейдемане - 9

VIII

 В конце 1860 года я выехал из Парижа в Петербург, и мы вновь увиделись с Бейдеманом после долгой разлуки!

 В это время Бейдеман пробавлялся кое-какими заказами и уроками. В числе его учеников был молодой гардемарин, худой и болезненный, с большими способностями к живописи и правильным взглядом на искусство. Занимаясь под руководством Бейдемана, он познакомился с гравированием на меди острой водкой и сделал три гравюры для издаваемой мною тогда "Живописной Украины"! Это был известный позже всем и недавно погибший художник Вас. Вас. Верещагин {Добровольно отправившись на войну, Верещагин увидел весь ужас и гнусность этого дикого и отвратительного истребления людей людьми для решения их спора между собой и изобразил это в своих картинах.}. Бейдеман также принял участие в моем издании и дал несколько работ: "Заседание в суде черноморских казаков", "Нищие", "Евреи" и "Вид казацкой станицы". Все эти гравюрки были свежи, талантливы и типичны.

 В 1861 году открылась вакансия на место адъюнкт-профессора при академии художеств, и Совет академии, по баллотировке, присудил это место баловнику К. Брюллова -- Михайлову. Однако такого отступления от обычного способа избрания преподавателей великая княгиня Мария Николаевна не утвердила и потребовала, чтобы место было предоставлено тому, кто получит премию по конкурсу на заданную тему. Михайлов отказался от участия в конкурсе, на который явилось пять состязателей.

 Конкурсная задача была "Аполлон и Диана истребляют семейство Ниобеи".

 Бейдеман сделал картон с фигурами в натуральный рост. Сцена была живая и производила впечатление, в ней было сохранено чувство красоты в мужских и женских фигурах разных возрастов, при этом знание форм было передано свободно и мастерски.

 Рано утром, до решения совета, я пришел с Бейдеманом в залы академии, чтобы взглянуть на выставленные к конкурсу картоны и, не доходя до его картона, уже ясно видел громадную разницу его работы с прочими конкурентами. Не сомневаясь в победе, я обнял и расцеловал моего друга.

 -- Лева, это ты так уверенно говоришь, но что скажет совет?

 Совет, к нашей общей радости, на этот раз присудил ему первый номер.

 С утверждением Бейдемана адъюнкт-профессором академии, материальная его жизнь была сравнительно обеспечена, так как он получил квартиру с отоплением и жалованье в пятьсот рублей в год. Кроме того, у него явилась возможность внести жизнь в летаргический сон академии.

 Небольшие рисунки Бейдемана с натуры отдельных фигур его конкурсного картона "Семейство Ниобеи" находятся в моем собрании у И. Н. Терещенко. А картон?.. Где же самый картон, свидетельствующей об изучении форм человека, красот его, о смелом рисунке, о талантливой композиции, умении придать интерес сюжету, исполненному и переделанному сотни раз художниками. Увы... скатанный в валек, картон много раз менял помещение по чердакам, а по смерти Бейдемана, когда я пожелал купить, оказался совершенно съеденным мышами...

 С 1861 года по 1870 год деятельность А. Е. Бейдемана значительно усилилась. Он писал образа на мызу великого князя Михаила Николаевича (близ Стрельны) и плафон в его петербургской дворцовой церкви, а также образа для дворцовой церкви в Ливадии и образа для церкви в больнице императора Александра II в Петербурге. Кроме того, он давал уроки великим князьям, занимался с учениками академии и биржевой школы; работал в русской парижской церкви, в имении князя Барятинского, не пренебрегая никакими заказами.

 Около 1863 года Бейдеман составил прекрасный рисунок, замечательный по композиции, в память манифеста 19-го февраля 1861 года, с которого сделана была гравюра и приложена к одному из изданий Гоппе. Это было время, когда мы были далеко друг от друга. Я жил в Пензенской своей деревне и мог следить за тем, что происходит с ним, только по его письмам, довольно частым.

 Из этих писем видно, что много работал Бейдеман, как тяготила его весьма многочисленная родня и как рвался он освободиться от этой обузы. Разъезжая из конца в конец по России, он везде отыскивал работы, ездил для этого и в Европу, но с трудом работа доставалась ему, туго и скупо оплачивалась. Наконец мало-помалу начал материально оправляться Бейдеман; хотя частью в долг, он обзавелся небольшим домом с садиком в 20-й линии Васильевского острова и с любовью устраивал семейное свое гнездо. Его радовало проявление новой жизни в учениках академии, зарождение артели художников, будущих членов "Передвижной выставки".

 "Авось,-- писал он мне,-- с приездом в свой дом, при котором мастерская, дело вести будет сподручнее, да я и не буду брать срочных больших работ, а погружусь в мои композиции; буду делать маленькие картины, эскизы, картоны; займусь гравюрой; и жду всякого блага от этого! Тогда-то займемся вместе. Такое время составляет цель моей жизни; между тем и детки подрастают. Мы с женою значительно стареем и все к покою ближе, а теперь наше состояние хоть и не описывай -- чуть не каторжное: ни покою, ни радостей".

 Стремясь всею душою соединиться с ним и работать, я не мог этого сделать, так как был обременен хозяйством и делами -- дворянскими и земскими. Мне оставалось только жалеть об изнуряющих его трудах, о скудном заработке, бояться за его столь необходимое здоровье и радоваться, что он близится к идеалу и цели своей жизни. Вот-вот, думал я, еще немного, и мой Саша бросит вынуждаемую необходимостью работу, расправит крылья и, вольный, свободный, полетит в иной мир, мир красоты и фантазии -- тот мир, которого всегда жаждала его душа и который вполне был ему родной...

 Но наши надежды остались надеждами, им не пришлось сбыться!

 В письме от 9-го марта 1870 года, в воскресенье, в шесть часов вечера, жена А. Е. Бейдемана писала мне:

 "Добрый друг мой, Лев Михайлович, сейчас получила я письмо ваше. Не знаю, о чем писать вам сперва -- о несчастной ли кончине моего Саши или о моем безвыходном положении! Саша, можно сказать, умер не своею смертью, а убит гипсом -- руками Микель-Анджело, который лежал на полке, в кабинете над дверьми. Ему показалось, что я зову его, он вышел на лестницу посмотреть и, возвратясь, так хлопнул сильно дверью, что гипс сорвался (24 фунта) с полки и упал ему на голову, сделал большую рану! Но он не лишился чувств, даже не упал, а побежал в кухню, и мы сейчас стали прикладывать воду с арникой; сейчас же явился доктор и перевязал как следует. Это было в четверг, 13-го февраля. Он чувствовал себя совсем хорошо, рана стала заживать, он работал, был весел и спокоен; но чрез неделю, на следующий четверг, у него сделалась рожа на голове, а вслед за нею воспаление клетчатки, и в четверг, 27-го февраля, его не стало... У меня все описали. Я сижу как в темном лесу, и не знаю, откуда забрезжит свет. Голова моя идет кругом; одного, чего я боюсь -- чтобы не сойти с ума"...