Воспоминание об Александре Егоровиче Бейдемане - 8

VII

 В тихом, переполненном художниками Мюнхене Бейдеман успокоился и чувствовал себя счастливым. Здесь он начал писать сцену мирного препровождения времени мюнхенских жителей в общественном саду, где на переднем плане -- его жена и ребенок. {Картина эта не кончена и в настоящее время находится в Петербурге, в музее Императора Александра III.} Кроме того, он сделал эскиз для картины, также из местной жизни, изображающей "патера, несущего дары по улице для причащения больного". День клонится к вечеру, видны окрестные горы и жилища, народ благоговейно преклоняет колени перед процессией. {Эскиз картины, подаренный мною В. Е. Маковскому, находится у него в собрании.}

 Хорошо жилось Бейдеману в Мюнхене, но я звал его в Париж, в центр художественной жизни, куда съезжались художники Англии, Бельгии, Германии, а также из других стран Европы и всего света. Здесь было богатое собрание искусства всех времен и всех народов, жизнь была не такая замкнутая, и художественный пульс бил в то время в Париже. К тому же мы тосковали друг о друге в разлуке, хотелось делиться новыми впечатлениями.

 Наша переписка кончилась тем, что Бейдеман с семьей переехал в Париж.

 Поселились мы друг от друга далеко: он на Монмартре, а я -- близ Люксембургского сада. Несмотря на огромное разделявшее нас пространство и работу, мы виделись часто и знакомились с городом и толпой, сидя наверху городских омнибусов, сновавших по улицам в разные стороны, останавливались, где приходилось, чтобы закусить, и опять продолжали разъезжать по городу. Были дни, когда мы проводили время в музеях Лувра, Люксембурга, Версаля, бродили по церквам, рассматривая работы мастеров, и это служило нам мотивами для бесконечных бесед.

 Случалось сходиться в ресторанах с русскими художниками: Боголюбовым, А. Чернышевым, Лагорио, М. Клодтом и другими; и тут опять шли горячие споры о направлении русской школы, о парижской академии и о целом ряде художников всех наций. Эти споры обнаружили ясно различие наших взглядов на искусство. Особенно возбуждал неудовольствие Делакруа (Евгений), за которого стояли Бейдеман, Боголюбов и я, а прочие бранили за небрежность и неоконченность в рисунке.

 К этому времени относится первое знакомство Бейдемана с техникой гравирования острой водкой на меди, наше увлечение идеями свободы и поклонение гениальному писателю, разоблачавшему язвы родной России,-- Герцену. Так однажды вечером у меня в квартире был набросан эскиз "Колокола", звонящего на всю Европу, звуки которого пробуждают Россию от ее апатии. Этот эскиз был нарисован окончательно Бейдеманом и послан Герцену в подарок, за что получена от него благодарность, с приложением его фотографий нам в подарок.

 В Париже я познакомил Бейдемана с двоюродным братом моим гр. Алексеем Толстым, который поручил ему давать уроки племяннику и племяннице своей будущей жены, С. А. Б {Софья Андреевна Миллер, урожденная Бахметьева. -- Примеч. ред.}. Кроме того, я рекомендовал его священнику при русском посольстве И. В. Васильеву как художника, которому смело можно и даже следует поручать работы в строившейся тогда в Париже русской церкви.

 На лето мы с Бейдеманом и нашими семьями отправились в Нормандию, к океану, и поселились недалеко друг от друга, он -- в маленьком Беле, а я -- в деревне Соттевиль, и мы часто посещали друг друга. Бейдеман задумал написать две картинки из нормандской жизни.

 Вернувшись в Париж, я узнал, что председательница академии художеств, великая княгиня Мария Николаевна, желает назначить вице-президентом князя Г. Г. Гагарина, с которым я был в хороших отношениях, и я немедленно познакомил с ним Бейдемана. Это знакомство очень пригодилось моему другу в Петербурге, куда он вскоре переселился с семьей.