V
А. Е. Бейдеман хотел изобразить на своей картине юного художника, к которому мать привела молодую стыдливую дочь для позирования. Эскиз был им хорошо обдуман, мил, деликатно понят и прочувствован; но у него не было времени для такой работы -- надо было пробивать себе дорогу; и он решил -- для получения серебряной медали -- написать портрет своей матери. Все приятели радовались, что портрет оказался удачным: академия удостоила его серебряной медали 27-го сентября 1851 года. Но впереди была малая золотая медаль, которую необходимо было получить, чтобы иметь право работать на большую золотую, дающую средства ехать за границу на несколько лет за счет академии. Эта большая золотая медаль есть цель, к которой стремятся все ученики, так как заграничная поездка действительно может расширить горизонт художника, познакомив его с подлинными произведениями великих и разнообразных мастеров. В числе других и Бейдеман принял участие в конкурсе на вторую золотую медаль, для которой было задано "Иоанн Предтеча проповедует в пустыне". Эскиз был утвержден. Бейдеману отведена мастерская в академии, и работа началась...
Я не видел начала исполняемой им программы, так как уехал на лето в Малороссию; но, возвратясь к осени в Петербург, тотчас поспешил навестить своего друга и посмотреть его работу.
При входе в мастерскую я увидел прежде начатую программу, доведенную до половины, стоявшую в стороне; а на виду был большой холм, на котором изображен тот же сюжет в гораздо большем размере и измененном виде. Я был поражен задушевностью и смелостью композиции, оставившей далеко за собою первоначальный эскиз. Мы обнялись. Работа была доведена почти до конца, и Бейдеман ждал только прихода совета профессоров, от которых зависала его судьба.
Дни шли; он жаждал продолжать свою работу и должен был сдерживать свой пыл, в ожидании посещения совета, который не приходил.
Спустя несколько времени я опять прихожу в мастерскую и застаю моего друга, убитого горем и растерянного. Совет был у него утром, сделал ему строгий выговор за отступление от утвержденного эскиза и приказал ему окончить к сроку прежде начатую программу и выставить ее с прочими программами в залах академии. Так и было сделано. С отчаянием в сердце, холодной рукой, почти безучастно, он окончил к сроку программу, не получив за нее медали. Но совет положил гнев на милость и назначил ему небольшое денежное пособие.
Неужели так и следовало поступить с юным и пылким талантом, работавшим так, как требовала его душа! Неужели и художнику в своих произведениях "не следует сметь свое суждение иметь"! Неужели подобный приговор не абсурд и не глубокая рана, нанесенная юному таланту. Какое оправдание можно найти Совету академии? Так спрашивал я многих; и мне отвечали, что отступление от утвержденного эскиза не дозволено потому, что художнику может помогать чужая рука. Если бы это было действительно так, то решение совета было бы правильное и даже мягкое. Но ведь такое объяснение здесь не имело смысла потому, что за работой конкурентов совет обязан наблюдать. Кроме того, неужели опытные профессора не дошли до того, чтобы видеть -- рука их ученика или не его рука работала. Решение профессоров объясняется просто их рутиною, непростительной холодностью и ленью, которая мешает им чаще посещать мастерские конкурентов. Не было между ними уехавшего тогда за границу умирать К. Брюллова. Он обнял бы талантливого ученика, дал бы ему медаль и денежную поддержку -- я твердо в этом убежден: он всегда отличал Бейдемана перед всеми!
Свободное копирование
