Воспоминание об Александре Егоровиче Бейдемане - 3

II

 "В 1845 году, окончив курс в инженерной академии и оставшись преподавателем при инженерном училище, я начал ходить в академию художеств в качестве вольноприходящего. Не помню, при каких обстоятельствах, но я очень скоро сошелся с Бейдеманом и Лагорио. Оба они давно уже были между собой приятелями, и мы целый день были вместе то в академии, то у Бейдемана, который жил тогда вместе с матерью, маленьким братом и двумя сестрами. Скоро к нашему трио присоединились еще Хлопонин и Осипов. Всем нам было каждому около 20-ти лет, все мы были восторженные юноши; все наши разговоры, все занятия касались одного искусства. Мы читали все, что попадалось об искусстве, приобретали на последние деньги какие-нибудь издания, касающиеся искусств, и наш кружок резко отделялся от других учеников, которые шли чисто академическими путем, и далее академических задач не шли. Нас не увлекали академические программы; нас занимали живость народных сцен -- сцен типичных и даже фантастических. В то время жанр еще был в младенчестве, и наши академические авторитеты не очень благосклонно на него посматривали и, конечно, презирали от глубины души. Увлекало нас также черчение карандашом, вкусное, ловкое и характерное. Тогда отличался в этом роде Чернышев. Из всех нас Бейдеман, конечно, был самый талантливый и самый восторженный и увлекающийся. Его южная натура сказывалась во всем (он был из Молдавии). Все, что выходило из его рук, все носило отпечаток яркого таланта и оригинальности. Писал ли он этюд, рисовал ли рисунок, чертил ли -- все у него выходило как-то не так, как у других. Но ярче всего выказывалась его оригинальность в композициях. Тут у него не было соперников. Расположение фигур, пятна света и тени, типы голов -- все это выходило у него совсем не так, как у других. Воображение было у него блестящее. Бывало, когда мы сочиняли эскиз на заданную тему, то как ни старались сделать что-нибудь новое, как только сравнивали свой эскиз с эскизом Бейдемана, то тотчас бросалась в глаза огромная разница. Подзадоренные сочинением Бейдемана, каждый из нас хотел к следующему месяцу сделать что-нибудь в таком же роде. Но приходил экзамен -- и Бейдеман опять выставлял что-нибудь еще более оригинальное и своеобразное. Из профессоров один Брюллов (К. П.) своим чутьем ценил Бейдемана и на экзамене, большей частью, ставил Бейдеману за эскиз 1-й No, а следующим -- 20-й и 30-й, чтобы показать, как выдавался Бейдеман своим дарованием. Некоторые его эскизы были восхитительны, и, кажется, если бы он занялся такими картинами, где играет роль воображение, то он имел бы европейскую известность. Вкусу у него была бездна, также того художественного чутья, с которым художник чувствует всякую линию, всякую черту, характеризующую лицо, фигуру или предмет. Мы, бывало, занимались тем, чтобы ловко и характерно начертить какую-нибудь шляпу с широкими полями, или сапог, или другой предмет -- и все же характернее всех и ловчее выходило все у Бейдемана.

 Средства у Бейдемана, как и у всех нас, были ничтожны; и, кроме того, у него была семья, которую он содержал; мы же, остальные члены нашего кружка, были одиноки. Картин в то время он почти не писал -- не писал потому, что для этого нужно было иметь средства, спокойствие, ион, чтобы добыть деньги, должен был рисовать в разные издания. Много он рисовал в сатирический журнал "Искра", издаваемый Неваховичем; рисовал глупые карикатуры на камне. Его мучила эта нелепая работа; но что было делать -- работа эта давала ему постоянные, хотя и небольшие средства.

 Когда Бейдеман был еще очень молод, на него имел большое и плодотворное влияние художник А. А. Агин, человек очень умный, даровитый и горячо любивший искусство. Об Агине у нас мало знают, хотя это был человек, глубоко понимавший искусство. К сожалению, он проявил себя только в рисунках и композициях -- и в них он выказал огромное дарование, особенно в том отношении, что шел по пути, уклонявшемуся от рутинной академической композиции. Бейдеман был очень близок с Агиным; а потом и мы все сблизились с ним, и очень часто проводили у Агина вечера, толкуя об искусстве -- и какие это были приятные вечера. Агин хотя был гораздо старше нас, но горячность у него была юношеская. Обыкновенно мы кончали наши вечера пением, хотя и нестройным, но всякий тянул свою ноту с полным усердием. Я тогда очень любил читать стихи и читал их с ожесточением. Бейдеман больше всех восторгался моим чтением.

 Бейдеман был тогда дружен с Федотовым и часто посещал его на Васильевском острове, в 16-й линии. Я еще не был тогда знаком с Федотовым, и Бейдеман рассказывал мне о работах его, о том, как он сам добивался всего в технике и как искал свои типы. Кроме Федотова, в то время не было в Петербурге, да и вообще в России, ни одного художника жанриста, у которого можно было бы поучиться, зайти в его мастерскую, поглядеть, как работает; и все мы искали дороги своей. Из профессоров никто не мог быть полезнее: все они очень мало обращали внимания на художников народных сцен, мало того, относились к ним с пренебрежением. Один Бруни, как образованный человек, мог относиться иначе, но зато он любил, чтоб ученики его были в очень почтительном отношении к нему и чувствовали бы, что он -- начальство. Ко мне еще он был благосклоннее, потому что я был военный и инженер и не вполне ученик академии.

 Летом Бейдеман жил или проводил все время с Лагорио. Они ездили вместе писать этюды на Лахту и на взморье, у них была своя лодка, которой они сами, или, лучше сказать, Лагорио управлял мастерски. Во время этих экскурсий этюды писал Лагорио, а Бейдеман предавался far-niente: лежал на траве и изучал природу больше глазами.

 Никто из старых и опытных профессоров не мог указать Бейдеману истинный его путь, сообразный с характером его таланта. Если профессор говорил, что надо прежде всего изучить рисунок, то указывал на произведения Егорова, Шебуева и др.; но что мог ощущать такой живой и впечатлительный художник, как Бейдеман, глядя на эти правильно нарисованные, но сухие и безжизненные произведения. Он чувствовал, как все мы, что нужно еще что-то, кроме правильности. Это чувствовалось, но не было талантливого человека, который бы разъяснил нам этот вопрос. Конечно, со временем Бейдеман понял все, но поздно, уже тогда, когда голова его ушла далеко вперед против техники и воображение работало с неудержимой силой. Поэтому у Бейдемана нет ни одного серьезного оконченного произведения, которое бы выказало настоящее свойство его таланта; и он удовлетворял потребность своего творчества и воображения в композициях и мелких работах.

 В 1850 году я вышел в отставку и уехал к себе в деревню, в Харьковскую губернию, Ахтырский уезд. Деревня, где я поселился, представляла собою очаровательный уголок Малороссии: усадьба, дом, деревня -- все это было окружено садами; за садами виднелись пруды, за прудами лес. Я испытывал невыразимое наслаждение после двенадцатилетней жизни в Петербурге. Южный климат, малороссийский народ, полная независимость помещичьей жизни, мечты о том, что тут я буду работать, делать этюды, собирать типы -- все это вместе делало жизнь в деревне такою привлекательною, что не хотелось куда-нибудь ехать. А ехать надо было. Если бы в то время достало доброй воли выбраться из деревни да отправиться туда, где сосредоточена деятельность художников, туда, на Запад, в Рим, Париж и т. д., то, вероятно, вышло бы совсем другое... В деревне я в первый раз взял кисть в руки и стал писать масляными красками с натуры; ездил по окрестным деревням, по ярмаркам, и все зачерчивал; все меня интересовало в высшей степени. Летом, в том же году, я получил письмо от Бейдемана из Петербурга, в котором он мне писал, что будет скоро в Харькове с Неваховичем и желал бы видеться со мной. Я, конечно, пришел в восторг от этого известия и, действительно, скоро получил еще письмо из Харькова от Бейдемана; тотчас же велел закладывать в свою старомодную коляску четверку высоких и костлявых коней -- и отправился в Харьков, который был от моей деревни в 120-ти верстах. Путешествие на своих лошадях, по проселочным дорогам, при некоторых неудобствах, все же очень приятно, но, конечно, летом. Едешь не спеша; пока лошади кормятся, гуляешь по селу, в котором остановился, и питаешься взятой с собою дома, приготовленной в изобилии, провизией; и 120 верст проедешь не менее как в 2 S суток... Я и теперь очень люблю такие путешествия, особенно (даже исключительно) по Малороссии. Приехав в Харьков, я тотчас полетел в ту гостиницу, где остановился Бейдеман. Встреча наша была самая восторженная: мы душили друг друга в объятиях, болтали без умолку и решили завтра же ехать ко мне в деревню. Путешествие вдвоем с Бейдеманом было для нас истинным наслаждением. Он на каждом шагу вскрикивал: "Удивительно! Удивительно!" И не мудрено: он чуть ли не с детства жил в Петербурге и не видел сельской природы, которая всегда нравится городскому жителю, даже не такому восторженному, как Бейдеман. Когда же наконец мы приехали в деревню мою (Поповку), то чуть оба не прыгали от восторга, да и действительно прыгали. Явились на стол вареники, галушки, борщи, разные наливки; чай пили в одном из садов. После обеда расстилались ковры в саду, и мы там нежились, вдыхая чудесный воздух. Со мной жила тогда моя сестра шестнадцати лет; она была хорошенькая девушка, и Бейдеман произвел на нее некоторое впечатление. Бейдеману она тоже нравилась, и он беспрестанно чертил ее профиль, фигуру и, по своему обыкновению, восторгался и кричал: "Удивительно!"

 Дней пять, которые пробыл у меня Бейдеман, прошли очень быстро. Не хотелось еще уезжать так скоро, но ему оставаться долее было невозможно. Мне, не помню почему-то, нельзя было опять ехать из деревни -- и Бейдеман уехал один.

 После этого свиданья в деревне я не видел Бейдемана несколько лет. В это время я переехал в другую деревню, Курской губернии, женился, ездил за границу; и когда я увидел Бейдемана в 1858 году, то уже прежней дружбы между нами не существовало. Он во многом изменился, как, вероятно, и все мы, и в искусстве он избрал новую и совершенно другую дорогу. Он стал изучать со свойственной ему страстностью византийский стиль живописи и, по-видимому, хотел придать формам этого стиля, часто сухим, жизненность и красоту в изящном и правильном рисунке и более красивой композиции. Я раз или два был у него в академии, где он имел казенную квартиру, потом у него в доме на Васильевском острове, а потом мы долго не виделись. Какая именно произошла в нем внутренняя перемена, я судить не мог; но по наружности он был уже не так жив и не так сообщителен. Последний раз я был у Бейдемана в его доме зимой; в его мастерской было что-то начато им, но что -- не помню. Через несколько дней я услышал, что он заболел; я собирался навестить его, как вдруг слышу, что его не стало...

 С воспоминанием о Бейдемане связано для меня воспоминание о первой молодости, молодых, нередко диких, порывах и стремлениях; в моем воображении ясно воскресает его милое, оригинальное южное лицо, и я как будто слышу его любимое восклицание: "Удивительно! " Я убежден, что если бы наш кружок был в иных условиях, в иной обстановке, то из каждого из нас вышло бы совсем не то, что вышло теперь..."