Воспоминание об Александре Егоровиче Бейдемане.
Я отправился из деревни в Петербург, простившись с людьми, мне сочувствующими и помогавшими во время предводительства в расчистке Чембарскаго уезда от грабящих его мошенников и вредных элементов; простился и со своими старыми слугами: конторщиком, ключником и скотницей, со стариком-поваром и няней моих детей, с молодым садовником, кучером и рабочими. С печалью в сердце выехал я с женою и детьми из своего уголка, где свил гнездо, где отдыхал, где видел горе и радость. Сопровождаемые добрыми напутствиями провожавших нас, мы скоро скрылись у них из глаз; послали последнее прости своему маленькому домику, обернувшись к нему при спуске с пригорья.
Переселяясь в Петербург, я радовался заранее встрече с братом Владимиром, Алексеем Толстым и старыми знакомыми; радовался тому, что грязь и застой провинции остались далеко и я не буду чувствовать их, не увижу подлых физиономий, не услышу лживых речей. Радовали меня предстоящие беседы об искусстве с людьми понимающими; радовался и тому, что опять увижу старых учителей, смотрящих из рам в Эрмитаже, этих бессмертных гениев искусства; что буду наслаждаться мраморными обломками старины, этрусскими вазами, полными живой передачи истории далеких веков и народов. Предстояло мне вновь слышать музыку и наслаждаться ее божественными звуками. Всего этого я был лишен много лет -- было чему радоваться, и я уже чувствовал ожидавшее меня блаженство. Но во мне уже не было прежнего, вполне охватывающего восторженного чувства... Сердце болело от глубокой, неизлечимой раны; в нем была пустота. Не будет как прежде восторгаться и анализировать со мною бессмертные произведения искусства мой верный друг А. Бейдеман... его уже нет. И гнездо его (приобретенный дом с садом, устроенный для семьи в 20-ой линии Васильевского острова) опустело после его смерти. Тут же вблизи был ветхий деревянный домик, в котором мы часто бывали в молодости с А. Бейдеманом; здесь жил и работал наш несчастный Федотов. Отсюда видно было то самое поле, на котором случился с ним первый приступ душевной болезни. Он зарыдал, теряя сознание. Отсюда же виднелась убогая гавань, где, под страхом быть затопленными, жила и тогда столичная беднота; за полем -- лес, это кладбище, последнее жилище богатых и бедных, где столько раз мы гуляли юношами и зачерчивали. Там, над вершинами теперь голых дерев, виднеется церковь, а недалеко от нее, мой друг, покоишься и ты. Двадцать лет мы прожили с тобой как один час, горячо любя искусство, восторгаясь его красотами и природой, с которой ты слился теперь.
В этом самом доме моего умершего друга на 20 линии я поселился, окруженный его семейством: женой, детьми с двумя сестрами жены его и дядей, сухоньким скромным старичком с теплой доброй душой.
Тут, в его переделанном доме, приспособленном к условиям новой жизни, я почувствовал, как из глубины души моей поднялись давно заглохшие чувства и стремления, уносящие меня в тот чистый мир искусства, в котором когда-то мы жили юношами.
Прошли года, но не охладела во мне любовь к другу моему, не прошло сожаление, глубокая скорбь о нем, безвременно погибшем. Нету меня более такого друга -- художника, с которым я мог бы изливать душу, делить свои впечатления. Прислушиваюсь -- и нет о нем нигде отзывов. Он забыт и не понят. Я желал бы познакомить русскую публику с этой замечательной во многих отношениях личностью.
Свободное копирование
