Живя в Петербурге, я узнал, что за личность Селиверстов. Оказалось, что его превосходительство "один из питомцев III Отделения", как он выразился однажды про себя в интимном кружке. Припоминая его письмо о моей заметке по поводу газеты "Весть", его разговор со мной по этому поводу, а также последнее наше свидание с ним в Пензе, я удивляюсь, как мог я доверять ему, хотя временно чувствовать к нему расположение. По прошествии нескольких лет, когда я уже покончил свою деятельность в Чембаре -- в этом омуте всяких злоупотреблений и грязи, и жил в Москве, мы опять увиделись с Николаем Дмитриевичем. Я сидел с семейством в ложе Московского театра и встретился глазами с Селиверстовым, который, стоя в партере, разглядывал публику. В антракте он постучал к нам в дверь, я вышел в коридор, не впуская его в ложу. Он любезно пожал мне руку и, поговорив о пустяках, мы разошлись.
Давнишний мой приятель Юрий Толстой, приехав в Москву, по обыкновению известил меня о своем приезде. Я отправился к нему, и он, приятельски поздоровавшись со мной, сразу заявил:
-- Ну, Л. М., что за чудак ваш брат Николай Михайлович. Представьте себе, в какое неприятное положение он меня поставил. Приходит ко мне, а у меня сидит Селиверстов, и я их знакомлю. Селиверстов подает руку Николаю Михайловичу, а он, как будто не замечая этого, сморкается и спрашивает: "Скажите, пожалуйста, это вы тот самый Селиверстов, который был в Пензе губернатором и с которым служили мои братья Александр и Лев?" "Да, это я..." Брат ваш заложил руки на спину и говорит: "Как я рад, что они уже с вами не служат!" Затем отвернулся и сел. Селиверстов тотчас ушел.
Несмотря на такое явное пренебрежение, оказанное моим братом, Селиверстов приезжал ко мне не один раз во время моей службы в Правлении Московско-Рязанской жел. дороги и с любезным лицом просил меня устроить ему покойный проезд в отдельном помещении вагона. Я исполнял его просьбу, которую выслушивал в дверях передней своей квартиры, и прощался с ним, не впуская в комнаты.
Последнее наше свидание было таково. Летом, рано утром, я услышал скромный звонок и вышел полураздетый отворить дверь. Это был опять Селиверстов, в белом военном кителе, и опять с просьбой относительно вагона. Не впуская его в переднюю, я обещал устроить ему удобный проезд за границу и простился. Вскоре я прочитал в газетах о таинственном убийстве Селиверстова в Париже.
Это был человек светски образованный, обладая миллионным состоянием, знал хорошо языки: немецкий, французский, английский и итальянский. Он оставил капитал на учреждение в Пензе художественной школы, за что заслужил благодарность. Со своей стороны, несмотря на мою ссору с ним, я вспоминаю с благодарностью о том внимании и содействии, которое он оказывал мне в первое время моей службы предводителем.
"Сей повестью плачевной заключу
Я летопись свою".
Писана она (т.е. повесть) много лет спустя после всего описанного здесь, но удостоверяю, что все было так в действительности. В этом каждый может убедиться по документам. Утешаю себя тем, что рассказ мой будет не бесполезен тому, кто пожелает ознакомиться с тем переходным временем, когда уже было уничтожено крепостное право, но отрава его еще гнездилась в общественном организме.
Л. Ж.
Ялта 1904 г.
Свободное копирование
