В России - 48

XXV. Переселение мое в Петербург. Встреча брата моего Николая с Селиверстовым.

Вспоминаю теперь (в 1904 г.) мою тогдашнюю деятельность в Чембаре, удивляюсь своей энергии и вере в торжество правды. В течение трех лет я очищал уезд от вредных людей, постоянно вел борьбу, победил многих, но не всех. Борьба была трудная, и в Чембаре, как везде, были люди, готовые служить честно, но мало было таких, которые выдержали до конца. Во всяком случае, многие были удалены со сцены: Катков, Алыбин, князь Н. Н. Енгалычев, судья, следователь Герман, доктор Керский, стряпчий, волостные старшины-грабители Козьмин и Мокрев. В земском собрании я развязал языки крестьянам, вытеснил из земской управы кн. В. Енгалычева с его помощниками; и он был уже окружен облавой, как зверь, но, как самый опытный, умный и ядовитый негодяй, он еще держался и пока не был уничтожен.

 По совести могу сказать, что я работал по мере сил и возможности на пользу общества. Я не считал ни дел, ни дней, ни чисел, шел напролом, не останавливаясь перед какими бы то ни было препятствиями. Не давал я себе покоя и отдыхал урывками, только в те часы, когда уезжал в деревню к жене и детям.

 Немало писал я писем губернаторам Александровскому и Селиверстову, которые были переполнены указаниями и жалобами на беззакония, воровство, плутовство, взяточничество, лень и безнравственность лиц, захвативших всякими происками силу в уезде и губернии.

 В свою очередь и я получал немало дерзких и вызывающих писем, которые оставлял без ответа. Сыпались на меня один за другим доносы губернатору, в присутственные места, посылались министрам, в III Отделение и Сенат. Удивляюсь, как они не съели меня...

 Отца моего, сенатора, уже не было на свете; а также мало-помалу прекратилось влияние моих родных в "высших сферах" {Как выразился мне Селиверстов.} с их смертью. Но я остался победителем, торжествовала сила правды, добра и любви над злом пронырством и подлостью; и я верил тогда, как верю и теперь, что правда рано или поздно восторжествует над темными силами.

 Вспоминая свою тогдашнюю деятельность, я невольно удивляюсь и радуюсь тем результатам, какие были достигнуты мною в течение всего двух лет и девяти месяцев. Нос моим удалением опять мало-помалу восторжествовали темные силы. Влияние мое держалось после меня года два-три, потом стало слабеть, глохнуть и покрылось провинциальной плесенью. Лет через семь я продал имение и, вероятно, теперь даже стипендии моего имени, учрежденные моими почитателями, исчезли, вместе с капиталом жертвователей на них. Взяв отпуск в ноябре 1869 года, я переселился в Петербург, откуда писал Селиверстову следующее послание:

 Милостивый Государь

 Николай Дмитриевич.

 Позвольте, быть может в последний раз, написать вам длинное и, пожалуй, скучное письмо, в котором выскажу многое.

 Николай Дмитриевич, последний наш разговор сильно на меня подействовал. Я хотел тотчас же вам писать, но служба гнала меня в уезд. Расстаться нам не объяснившись -- больно мне и обидно, я мог показаться вам, пожалуй, малодушным.

 Для большей ясности, позвольте вам набросить краткий очерк недавнего прошлого. Я решаюсь говорить, как говорил и прежде, не стесняясь. По свидетельству очевидцев, когда управлял Лубяновский, было зло чрезвычайное, и зло это продолжалось пятнадцать лет. На горе и несчастие губернии, Лубяновскаго сменил Панчулидзе, с которым наступило полное царство тьмы: взяточничество, грабеж и разбои старшин, становых, исправников, предводителей дворянство и самого губернатора. Ужас охватил всех честных людей, все честные были подавлены. Царство Панчулидзева продолжалось тридцать лет. Я проезжал по Пензенской губернии в 1855 г. и, не зная лично ни Панчулидзева, ни Арапова, никого из их шайки, заинтересовался рассказами жителей, которые привели меня в ужас. Все было подтверждено неопровержимыми фактами. В ужас пришли и в Петербурге от моих рассказов, правдивость которых доказана тщательным дознанием и сенаторской ревизией. Пал Панчулидзев, пали и его сообщники; но, к сожалению, остались ученики и чиновники, сформированные полустолетием всяких беззаконий. К несчастью, несокрушенный дух разбоя, воровства, взяточничества и разврата, сохранился в дворянах, поддерживаемый необходимым для них Ал. Н. Араповым. Не напрасно Горсткин на дворянском обеде провозгласил тост "за здоровье необходимого для нас Александра Николаевича Арапова". Без него кто решился бы поддерживать всякого каторжника, вора и негодяя, употребляя на то все свое влияние. Сам Горсткин -- крепостник и театрал, когда-то либерал, увязший в грязи всякой неправды, не сидел бы от дворян в губернском присутствии и не заявил бы нагло нам в лицо, что он там будет сидеть, собирая свои деньги, которые дворяне не пожелали ассигновать ему при откомандировке {По вопросу об освобождении крестьян от крепостной зависимости.} его в Петербург. Все, что было вредного для местного населения, все находило себе приют в сердце необходимого для пензенских дворян Арапова.

 За Панчулидзевым был губернатором граф Толстой -- скоро выбывший, слабый и ничтожный, ничего не понимающий в делах. Затем назначен был Куприянов, человек знающей и вполне достойный, который был скоро вытеснен, к несчастию всей губернии. Но имя его долго помнили местные жители -- от Арапова, чиновников, помещиков, волостных правлений и до крестьян. Управление Куприянова, представлявшее собою воплощение правды и уважения к закону, было отдыхом для честных людей, хотя продолжалось всего полтора года. Преследование взяточничества и произвола поколебало зло и привело в страх прежних деятелей на неправом пути; сам патриарх всякой мерзости Арапов едва не попал под уголовный суд. При следующем губернаторе, Александровском, правление разделилось на два периода, совершенно противоположные одно другому.

 Сначала прикрывались все беззакония Арапова и дворянства, потом начались изобличения, которые поставили самого Александровского в ложное положение. Во многих случаях его справедливое негодование и преследование виновных приписывали личному неудовольствию и мщению. Таким неловким положением Александровского пользовалось дворянство, следило за его действиями и указывало на сделанные им промахи в безграмотных адресах и выставляло себя верноподданнейшими слугами царя. Арапов и его приверженцы употребляли все усилия, чтобы одержать верх и в делах земства.

 До этого я жил у себя в деревне в стороне от всех. Все злоупотребления нашего уездного общества хотя и были мне известны, как всем и каждому, но я только скорбел об этом, не имея сил оказать кому-либо помощь. Но тут весь уезд наш перессорился между собою и, не зная меня, выбрал в предводители.

 Еще прежде, чем я начал действовать, Александровский предупредил меня, что буду иметь такие неприятности и неудовольствия, которых не ожидаю. Он пожелал мне силы воли, верил в мою правоту и честность, поддерживал меня и до сих пор интересуется моей судьбой.

 Вы, Николай Дмитриевич, до последнего собрания и неприятного столкновения с вами были ко мне вполне внимательны и любезны, и я искренно благодарю вас от себя и от имени всех честных и хороших людей.

 При первой моей встрече с вами я высказывал все, не опасаясь, потому что верил, что найду с вашей стороны хотя осторожную, но твердую поддержку. Мне искренно хотелось пресечь зло в опеке и во всем уезде. Мне хотелось связать свое имя с вашим и оставить по себе и вас добрую славу и уважение порядочных людей.

 Оглядываясь на прошлое, я вижу, что многое с вашей поддержкой достигнуто мною и за это еще раз, от всей души, благодарю, но не скрою, что в последнее время открылись серьезные дела, которые приняли вредное направление и свидетельствуют против вас. Дела эти заставляют меня задумываться и доводят до отчаянья. Знаете ли, горе, досада, обида и отчаянье охватили все мое существо, когда я говорил с вами в последний раз; эта боль захватила мое дыхание, и у меня выступили слезы, которые вы, быть может, заметили. Тяжело было мне потерять всякую надежду на вас и на свою победу. Говоря с вами -- извините за откровенность -- я почувствовал, что вы мне не попутчик, я увидел всю бесплодность своей службы и дальнейших домогательств. Зачем служить с теми, взгляды которых не сходятся с моими, зачем воевать долее, переносить неприятности, расстраивать свое хозяйство -- когда эта борьба без победы; и я в своих собственных глазах буду изображать Дон-Кихота, воюющего с мельницами...

 Последней разговор с вами убедил меня в правильности моих выводов. У вас даже вырвалось восклицанье: "Я думал, Лев Михайлович, что вы ко мне расположены; зачем вам ездить в Румянцево {Именье Селиверстова, куда он меня приглашал для расценки построек, так как я был агентом страхового общества.}. Не все ли равно, что вы, что другой". Да, вы это сказали; и признаюсь, меня это удивило; в два-три часа вы изменили обо мне сложившееся у вас мненье.

 Нет, Николай Дмитриевич, не думайте, что мною руководит только эгоизм -- чувство это мне совсем непонятно. Я служил для дела и более ни для чего. Все в нашем уезде возмущало меня; приходилось вести упорную борьбу против вопиющих злоупотреблений; и когда почти все присмирело и мои враги, сплотившись, тайно, под прикрытьем губернского предводителя Арапова, пошли на меня -- вы тогда меня оставили.

 Запрос губернского присутствия по Сентяпинскому делу в дерзких выраженьях меня наводит на ту же мысль о вашем недружелюбном отношении ко мне. Иначе я не могу себе объяснить запроса ко мне именно теперь.

 Почему прислана мне эта бумага, не имевшая хода до настоящего времени? Все подавляемое мною, как будто нарочно, выплывает теперь. Енгалычев усиливается не только в уезде, но и в губернии. Я уверен, что в случае вашего выбытья Вишневский опять будет переведен в Чембар, а Подладчиков будет более прежнего заправлять делами уезда, и вместо господства Каткова настанет господство Енгалычева. У меня болит сердце, видя, что все результаты моих трудов, хлопот, усиленной работы мало-помалу будут уничтожены и пропадут бесследно. Еще раз повторяю, что главная цель Пензенского дворянства заключается в том, чтобы очернить каждого, кто не с ними и кому вы или другой начальник губернии будете иметь доверие.

 Прошу извинения, Николай Дмитриевич, за резкость тона, но я не обладаю достаточным хладнокровием, чтобы спокойно переносить явное недоверие к себе и к моим действиям.

 Затем решаюсь убедительно просить вас, Николай Дмитриевич, дать место и пристроить моего честного и дельного секретаря Александра Егоровича Китаева, о котором я уже много раз просил вас. Боюсь, чтобы он не остался за все свои труды без занятий и заработка.

 Л. Ж.