В России - 47

XXIV. 1868-1869 гг. Газета "Весть". Генерал свиты его величества Астафьев. Разрыв с губернатором

В первых числах января 1869 года я получил с почты газету "Весть", на которую не подписывался. Со следующей почтой опять и опять. Просмотрев газету, я отправил все доставленные мне номера обратно в редакцию с заявлением, что я не выписывал газеты и она ошибочно доставляется мне.

 Приходит почта, и я опять получаю газету при письме редакции, что нет никакой ошибки и я правильно получаю газету, и что, несмотря на возвращение мною присланных номеров, редакция вполне уверена, что познакомившись с содержанием "Вести" я на нее подпишусь и приму меры к распространению этого полезного органа. Затем следовало уведомление, что на том же основании газета рассылается всем предводителям дворянства,

 В ответ на это я вторично отправил присланные номера в редакцию при письме, в котором писал, что возвращаю газету обратно именно потому, что с направлением ее я достаточно ознакомился и прошу меня более не беспокоить таким бесцеремонным навязыванием. Копию письма я послал для напечатания в "С.-Петербургские Ведомости", другие газеты перепечатали мое письмо. С подобными же заявлениями обратились в газеты многие предводители дворянства других губерний, и вышел неожиданный для меня и для "Вести" скандал. {Вскоре после того прекратилось издание "Вести" и, как говорили тогда, по недостатку подписчиков.} По поводу моего заявления я получил немало благодарственных писем из разных мест, в числе которых написал мне горячее сочувственное письмо отставной артиллерийской офицер Панов со вложением своей фотографической карточки.

 Честный, благородный и прямой

 Лев Михайлович.

 Прочитав сейчас в одном из No No "С.-Петербургских Ведомостей" заявление ваше по поводу докучливой навязчивости редакции газеты "Весть", я не мог удержаться, чтобы, хотя на бумаге, искренно пожать вам руку и благодарить, что вы вашими действиями поддерживаете энергию и воскрешаете благородное стремление, невольно потухающее в борьбе со злом, царящим в наших общественных трущобах.

 Здоровы ли вы, как поживаете и что поделываете?

 Я продолжаю пока свою службу акцизным чиновником и председателем Управы в ожидании утверждения мировых судей, когда перейду на новое, более широкое поприще со знаменем в руке "истина и правда", для борьбы со злом и каверзами.

 Искренно сочувствующе и глубоко уважающий вас,

 Н. Панов.

 19 февраля 1869 года г. Керенск

 Я этого Панова не знал и очень был обрадован его письму, видя, что и в другом уезде нашей губернии отнеслись сочувственно ко мне и моим действиям.

 Иначе взглянул на дело наш губернатор Селиверстов, который был в это время в Петербурге и оттуда, извещая моего брата Александра (Пензенскаго вице-губернатора) о возращении своем в Пензу не раньше двух-трех недель, между прочим писал ему:

 "Заметка вашего брата о "Вести" очень дурно принята в правительственных сферах, и я искренно сожалею о случившемся. Вообще надо более сдержанности, осторожности и терпения для тех, кои желают чего-либо достичь на служебном поприще. Дело Каткова, в коем я признаю вас и Льва Михайловича совершенно правыми, вам обоим очень повредило. Ваши враги распустили в нашем Министерстве молву, что вы человек склонный к произволу и весьма непоследовательный" ...

 При свидании со мною в Пензе Селиверстов опять повторил мне о недовольстве в правительственных сферах относительно моей заметки о газете "Весть".

 -- Да знаете ли вы, Л. М., кто покровительствует этой газете и что она издается с определенной целью?

 -- Нет, не знаю.

 -- Это гр. Петр Андреевич Шувалов. {Всесильный тогда начальник 3 Отделения и шеф жандармов.}

 -- Теперь я еще более доволен результатом своей заметки,-- возразил я.

 Вскоре после того как я получил сочувственное письмо Панова из Керенского уезда, там произошел случай, заставивший меня вмешаться в одно дело этого уезда не из обязанности служебной, а по долгу совести и из желания оказать помощь хорошему человеку.

 В 30-ти -- 40 верстах от меня в селе Малом Бурдасе (Керенского уезда) жил Астафьев, отставной генерал свиты императора Николая I. Имение его принадлежало его старшей дочери Настасье Алексеевне Козловой.

 Астафьев -- друг и приятель нашего губернского предводителя Алекс. Ник. Арапова, тоже отставного лейб-уланскаго генерала того же времени. Эти два генерала творили чудеса во времена крепостного права и губернатора Панчулидзева.

 Астафьев жил в одном доме с дочерью Козловой, ее мужем Василием Александровичем Козловым, их детьми и младшей дочерью, девушкою лет 16-ти Лидией Алексеевной Астафьевой.

 Однажды нарочный привез мне письмо от В.А. Козлова, который убедительно просил меня приехать к нему. Переписки с Козловым у меня не было, виделись мы редко; и хотя в письме не было сказано, для чего он меня зовет, я предположил, что письмо имеет серьезное значение, и тотчас же отправился к нему.

 Я застал Козлова и жену его сильно встревоженными. Оказалось, что он вызвал меня для того, чтобы посоветоваться со мной, как поступить ему с тестем. Оказалось, что генерал Астафьев -- отец его жены -- бесчинствует до того, что нет возможности далее терпеть этого: по ночам он устраивает оргии с разгульными девками, с ними пьянствует, и всю ночь не смолкают песни и пляска. Такое поведение буйного генерала приводило их в ужас, тем более что тут была молодая девушка (младшая сестра Козловой) невольная свидетельница безобразий отца своего.

 Проговорив всю ночь с ними, я ушел спать на рассвете. Утром В. А. Козлов, сильно возбужденный, показал мне на свой туалетный стол, на котором лежала куча мертвых мух, павших от какого-то порошка. В. А. был убежден, что это штуки Астафьева, который хочет отравить его, так как он нередко и прежде замечал подобные попытки, и поэтому решил не сегодня, то завтра покончить с тестем и застрелить его, как "бешенную собаку". Заряженный револьвер был уже наготове.

 -- Василий Александрович, вы этого не делайте,-- сказал я. -- Никакой пользы не будет. Если вы его убьете, то туда ему и дорога. Но представьте себе ваше положение после этого и положение вашего семейства. Вас осудят, сошлют... Каково будет вашей жене, которая так любит вас и детей, да и вам самим. Кроме того, легко ли жене вашей и Лидии Алексеевне перенести насильственную смерть их отца. Горю вашему и вашего семейства не будет конца.

 -- Что же делать? Я больше выносить этого не могу; пляски пьяных голых девок и баб с отчаянными разбойниками происходят теперь каждую ночь по соседству с его же дочерью-девушкою, моей женой и детьми. Это ужасно. Так продолжаться не может.

 -- Успокойтесь. Скоро мы пойдем завтракать, потом будем все обедать с Астафьевым, поболтаем, я посмотрю на него... Ведь я его еще не видел... а потом... потолкуем с вами, авось что-либо придумаем...

 Козлов немного успокоился.

 Перед завтраком я познакомился с генералом, и мы друг друга внимательно осмотрели. Передо мной был крепкий, довольно высокий старик с военной выправкой, с рыжими, длинными, торчащими во все стороны усами -- настоящий тип того времени, настолько же характерный, как и его друг Арапов и бывший губернатор Панчулидзев. Но эти трое приятелей имели каждый свои особенности.

 Астафьев на вид был суровее и решительнее в манерах, в голосе, во взгляде, недружелюбном и покровительственном. Арапов имел черты лица и фигуру более округленные, взгляд более добродушный. Первый мог совершать жестокости покойно, второй делал подлости добродушно. Третий -- покойный друг их Панчулидзев -- был также тип вполне определенный, но более тонкий. Этот был небольшого роста, с брюшком, опрятный, вежливый, вкрадчивый, с лицом гладко выбритым и выхоленным -- тип чиновника хитрого, дерзкого с младшими, подобострастного со старшими. Он имел лисий хвост и волчьи зубы, применяя то и другое по обстоятельствами. Это был своего рода Чичиков, но с чертами лица красивыми и даже благородными, не пропавший, как он, а напротив, выдвинувшийся в "правительственные сферы", как выражался Селиверстов.

 После завтрака генерал Астафьев пригласил меня к себе; показал свои комнаты, свою спальню, где в головах его кровати висели образа с неугасимой лампадой и под образами два портрета: один императора Николая I, а другой -- его любовницы. Обоих на свете уже не было. Глядя на образа, он перекрестился и, смотря с умилением на портрет Николая I, распространился о своей горячей признательности незабвенному императору, к которому, по его словам, он всегда сохранит благоговение. Затем, указывая на портрет любовницы, он вспомнил о той приятной жизни, которую проводил с нею, затем вновь перекрестился и, прослезившись, поцеловал портреты один за другим. При этом он заявил, что каждый вечер, молясь Богу перед сном, молится за них и целует, как теперь, портреты, каждое утро повторяет то же.

 Я также прошел с генералом по двору, где он показал мне свою псарню и охотничью команду, одетую в особую форму. Вечером мы после обеда поболтали и разошлись. Ночь прошла без оргии.

 На следующее утро я предложил Козлову довериться мне и позволить исполнить то, что я задумал, при этом дал слово, что я заставлю генерала покинуть Буртас.

 -- Да что вы, Лев Михайловича... Вы не знаете этого зверя... он выпорет вас на псарне своими охотниками.

 -- Пожалуйста, Василий Александрович, успокойтесь, верьте, я все устрою тихо, без ссоры... и даже завтра.

 -- Что ж вы хотите делать? -- спросил Козлов. И он, и жена его с любопытством смотрели на меня, видимо, беспокоясь, чтобы я не навлек на себя беды.

 -- Очень просто. Я возьму ваше имение в аренду и как арендатор попрошу генерала очистить дом и выехать из имения: он будет обязан это исполнить на основании моего контракта с вами, заключенного на несколько лет. Конечно, контракт будет фиктивный относительно нас.

 Этого Козловы не ожидали и тотчас согласились. Контракт был составлен с правом передоверия. Я поручился за человека, которому передам контракт, уверив, что отвечаю за него, как за себя, но сам не имею возможности жить тут.

 Без замедления был послан нарочный к П. А. Рихтеру в Мамлеевку, за сто верст, с моим письмом, в котором я просил его немедленно приехать в имение Козловых, где жду по серьезному делу. Рихтер не заставил нас долго ждать, он часу не потерял лишнего в пути. Отдохнув по приезде своем, он выслушал мое предложение и без оговорок согласился на все.

 Контракт был оформлен и подписан, и через несколько дней Рихтер в качестве нового арендатора объявил о том Астафьеву и попросил о выезде. Генерал был озадачен и сказал: "Это Л. М. Ж. научил..."

 Вскоре Астафьев вынужден был переехать в город Керенск, где Козлов нанял ему дом и давал содержание. Пьянство и буйство Астафьева там повторялись, но уже далеко не так, как в усадьбе, но водку пил постоянно запоем и вскоре умер. Козловы, муж и жена, много лет спустя вспоминали с благодарностью об оказанной мною услуге; и мы до сего времени, по смерти честного и пылкого В. А., встречаемся друзьями с его женой и Лидией Алексеевной, вышедшей замуж за Отаховича и также овдовевшей.

 В сентябре 1869 года я отправился в Пензу на предстоящее губернское земское собрание, и по приезде -- к губернатору (так как в это день было именно назначено собрание), чтобы заявить о своем прибытии. Я застал у него несколько человек и шумный разговор по поводу вопроса, предстоявшего рассмотрению собрания.

 -- Ну вот, Лев Михайлович,-- сказал Селиверстов, пожимая мне руку и знакомя с теми, кого я не знал. -- Вы относитесь внимательно к земским собраниям, сами состоите председателем Управы. У нас идет разговор о том: обязана ли Управа представлять губернатору свои постановления.

 -- Мне кажется,-- ответил я,-- что в этом не может быть сомнения, обязанность эта ясно определена законом, и я постоянно присылал вам, как губернатору, постановления Чембарскаго собрания.

 -- Конечно, конечно так. Вот видите, господа, Лев Михайлович со мною согласен. Я прошу вас,-- прибавил он полушутя, полусерьезно, обращаясь ко мне,-- поддержать меня сегодня по этому вопросу, так как одна из Управ отказалась исполнить мое требование.

 Я обещал Селиверстову поддержать его и, поехав домой, переоделся и отправился в собрание.

 Здесь уже собрались дворяне по большей части, и все гласные губернии.

 Председатель собрания А. Н. Арапов, гуляя под руку по зале с русским англичанином Рутландом, любезно меня приветствовал.

 -- Очень рад, очень рад, что вы пожаловали. Представьте себе, предстоит нам обсуждение вопроса: обязана ли Управа сообщать свои протоколы губернатору.

 -- Об этом сейчас говорил мне Н. Д. Селиверстов, и я удивляюсь, какое может возникнуть об этом недоразумение, так как закон обязывает земские Управы представлять свои постановления начальнику губернии.

 -- Ну вот, ну вот! И я тоже говорю. Так вы, пожалуйста, поддержите Н. Д. и нас.

 -- Непременно,-- отвечал я и пошел поздороваться и переговорить с почтенным председателем губернской Управы А. Н. Бекетовым, но разговор наш в самом начале был прерван появлением губернатора, который бойко шел к портрету государя, позвякивая шпорами и расправляя свои холенные усы. Он был встречен Араповым, и все присутствующее на почтительном расстоянии стояли перед ним.

 Поздоровавшись со всеми, губернатор громко, по-военному, произнес речь, намекнув на неисполнение своих обязанностей кое-кем и пригрозив за то строгою ответственностью.

 Окончив речь, он ловко повернулся на каблуках и, объявив собрание открытым, бодро удалился.

 По приглашению председателя собрания Арапова все двинулись к огромному столу, покрытому сукном, на котором разложены были листы чистой бумаги, карандаши, перья и стояли чернильницы. Наступила тишина, и только кое-кто перешептывался. Андрей Николаевич Арапов (брат председателя), стоя около меня, против своего брата, взял карандаш и по своему обычаю начал рисовать самые неприличные и до крайности грубые изображения, и рисунки эти пошли по рукам направо и налево к удовольствию многих. Это был уездный предводитель дворянства, бывший кавалергард, с очень темным прошлым. В это время около председателя собрания теснилась толпа, с хоров наблюдали посторонние зрители, и прислушивались к тому, что говорилось в зале.

 -- Господа,-- сказал председатель. -- Вы слышали намек его превосходительства, нашего уважаемого губернатора, на неправильность действий одной из уездных Управ. Я нахожу, что начальник губернии совершенно прав, и этот вопрос должен быть тотчас же нами решен и сделано постановление о неуклонном исполнении Управами требований губернатора. Лев Михайлович, не правда ли, вы совершенно согласны со мной и губернатором?

 В это время из толпы за спиною Ал. Ник. Арапова протискивается председатель губернской Управы А. Н. Бекетов, становится около него и скромно заявляет:

 -- Я должен пояснить вам, господа, что вопрос этот поставлен неправильно. Дело в том, что начальник губернии потребовал от уездной Управы, чтобы вписывали в протоколы собрания не только постановления Управы, но все мотивы прений по поводу вопросов, возникающих в собрании. Председатель отказался исполнить это требование, которое для него вовсе необязательно.

 -- Ну что же,-- сказал Ал. Н. Арапов,-- стоит ли обращать на это внимание! Мне кажется, господа, и я полагаю, что собрание согласится с моим предложением, а именно, мы должны обязать Управы, чтобы они на будущее время исполняли требования начальника губернии, а председателю Наровчатской Управы пошлем приказ выслать безотлагательно то, что требует губернатор. Наступило общее молчание.

 -- Извините, Александр Николаевич, я с этим согласиться не могу,-- сказал я.

 -- Да ведь вы уже обещали губернатору и мне поддержать нас.

 -- Да, я обещал сразу, не разобрав, в чем дело. А теперь ясно вижу, что губернатор требует того, на что не имеет права, и я при первом случае так же, как и Наровчатский председатель, такого требования не исполню.

 -- Стоит ли спорить из-за пустяков, Лев Михайлович, задерживать собрание и идти наперекор такому достойному человеку, как начальник нашей губернии! -- возразил Арапов. -- В чем тут видите затруднение, почему не исполнить такого пустого его желания?

 -- Я не считаю это требование пустым, потому что в собрании говорится иногда то, чего не следует вносить в журнал. Могут сорваться неосторожные фразы, слова, и если они будут записаны, то легко могут возникнуть серьезные неприятности для того, у кого они сорвались.

 -- Помилуйте,-- продолжал опять Арапов,-- его превосходительство Николай Дмитриевич этого никогда не сделает.

 На это я ответил: для меня в этом деле нет Николая Дмитриевича, а есть только губернатор. Не сделает Николай Дмитриевич, завтра будет другой губернатор и сделает...

 В это время Рутланд, присевший бесцеремонно на столе около председателя, обращаясь ко мне сказал: помилуйте, Лев Михайлович, стоит ли из-за пустяков горячиться и задерживать всех нас, мне кажется, этот вопрос следует покончить и принять предложение г. председателя.

 -- Вы меня удивляете, г. Рутланд. Вы англичанин, вы, дорожащие своим правом, умеющие права оберегать и отстаивать -- как можете предлагать нам отказаться от своих крошечных прав?

 -- Но ведь это, Лев Михайлович, желание его превосходительства.

 Наступила тишина...

 -- Господа! -- сказал я громко,-- предлагаю решить этот вопрос закрытою баллотировкою.

 Предложение было принято. Поставлен ящик, принесены шары, и Арапов встал у ящика для наблюдения. Я попросил его отойти и не стеснять баллотирующих; взял черный шар и в виду всех положил его против мнения председателя и встал около него, чтобы он не мешал правильному ходу баллотировки. В результате оказалось, что предложение губернатора и Арапова было забаллотировано черными шарами в огромном числе против пяти белых шаров.

 Многие меня благодарили, и собрание окончилось. Я отправился на обед к губернатору, который еще утром взял с меня слово быть у него.

 Вхожу в гостиную. Селиверстов, окруженный приглашенными к обеду дворянами, горячо с ними говорил и, увидя меня, встречает словами: "Хорошо, Лев Михайлович, вы меня сегодня отделали. Хорошо! А обещали поддержать!"

 -- Да, я обещал поддержать, не зная, в чем заключалось дело. Вы мне рассказали его неверно.

 -- Ну, хорошо, хорошо, теперь, господа, пожалуйте кушать, а с вами, Лев Михайлович, мы поговорим отдельно.

 После обеда Селиверстов попросил меня к себе в кабинет и закрыл дверь.

 -- Так-то вы сдержали свое обещание, Лев Михайлович!

 -- Я своему слову верен всегда, Николай Дмитриевич, и поддержал бы вас без сомнения, если бы вопрос в собрании был поставлен так, как вы его поставили сначала, когда объясняли мне, а тут дело вышло совершенно другое. Вы не удовольствовались присланными постановлениями собрания, а пожелали иметь журнал, требовали, чтобы записывались мнения каждого говорящего и приведенные ими по этому поводу мотивы, а это уже дело домашнее, и не должно быть сообщаемо вам как губернатору. Мало ли что говорится в собрании, что неудобно оглашать, и если б ваше требование исполнить, то из какой-нибудь неосторожной фразы и даже слова может выйти большая неприятность. Я всегда высылал вам постановления собрания, так как обязан делать это, но никогда не сообщу каких-либо подробностей прений.

 Селиверстов ходил со мной по комнате, стоявшая на столе лампа освещала кабинет.

 -- Так вот вы какой!.. Теперь только я вижу, что вы человек тенденциозный, такой же красный, каким были прежде.

 -- Но какими путями вы, Николай Дмитриевич, получили сведения о моем прошлом?

 Мы молча прошлись еще несколько раз по комнате; и я, взволнованный, едва простился с Селиверстовым и вернулся домой к брату, у которого всегда останавливался, когда приезжал в Пензу.

 Здесь я застал предводителя дворянства Юшкова и Кошкарова, председателя Наровчатской Управы, которые рассуждали о бывшем собрании. Кошкаров благодарил меня за поддержку, так как Селиверстов излил бы на него всю свою злобу, так как собственно он отказался исполнить его требование...

 В это время раздался сильный звонок с парадного подъезда и вслед за тем послышалось бряцание шпор по лестнице.

 -- Это Селиверстов,-- сказал кто-то из нас.

 Действительно, Селиверстов быстро вошел в комнату, застав нас врасплох, и, конечно, уверился, что мы толковали о деле Кошкаро-ва. Приняли мы его холодно, но вежливо, предложили чаю, и во время разговоров не было слова сказано о случившемся. Вскоре он ушел, уверенный, что накрыл совещание заговорщиков.

 Вообще мои отношения к большинству уездного дворянства и духовенства, а также к губернскому предводителю и чиновникам были натянуты и неприязненные, но это не вредило делу, так как до размолвки с губернатором я имел в нем опору и мог работать на пользу нашего глухого и развращенного уезда. Но когда мои отношения с губернатором стали "рогатые", я не считал возможным продолжать успешно борьбу и решил оставить службу, о чем сообщил лицам мне сочувствовавшим

 Я уже собрался выехать из Чембара в деревню к своему семейству, но тут явились ко мне неожиданно три депутата с убедительной просьбой принять сегодня прощальный обед от моих друзей и почитателей, которые уже собрались для этой цели.

 Я с благодарностью принял это приглашение.

 Подъезжая к дому, где меня ожидали к обеду, я увидел его освещенным снаружи разноцветными фонарями, перед окнами на улице стояли музыканты, которые при моем появлении тотчас заиграли. Когда я вошел в залу, все радостно и торжественно приветствовали меня. Это было со мною в первый раз в жизни, и я был глубоко тронут таким приветом и добрым ко мне отношением.

 На обеде, конечно, не было князей Енгалычевых, а тем более судьи, стряпчего и остальных гадин, а присутствовали Рихтер, Измайлов, мой честный и деловой секретарь, члены управы Мельников и Павлов и проч. Обед был простой, речи говорили сидя (по моей просьбе), расточали мне похвалы, а когда налили шампанского в бокалы и провозгласили тост за мое здоровье, то на улице заиграла музыка. Поблагодарив всех за оказанную мне честь, я попросил выслушать мое прощальное слово.

 Окончив свою речь, я дружески расстался со всеми, еще раз выразил мою благодарность за доброе внимание и уехал в деревню. С уездом простился я навсегда.

 Об устроенном для меня обеде вскоре было напечатано в "Губернских Ведомостях", и листки разошлись по уезду. Помещаю здесь копию с сохранившегося у меня подлинника.

 "Недавно Чембар прощался со своим уездным предводителем и председателем управы Львом Михайловичем Жемчужниковым. Деятельность этого достойного человека вполне заслуживает сказать о ней несколько слов.

 Три года тому назад, вопреки письменному заявлению г. Жемчужникова о нежелании его баллотироваться на какую-либо должность, Чембарское дворянство избрало его своим уездным предводителем, и письмом за общей подписью извещая его об избрании, просило не отказываться от предводительства. Вступив вследствие сего в должность Чембарскаго уездного предводителя, Лев Михайлович принялся за исполнение своих обязанностей с тою благородною и неутомимою энергией, которая составляет принадлежность честного человека, желающего добросовестно служить делу. Личные свойства г. Жемчужникова, не допускающего ни в чем неправды, не замедлили отразиться и в его служебных действиях по делам Опеки. Энергическое преследование злоупотреблений, защита слабых и малолетних сделались его задачею жизни. Если таковые честные действия и стремления укрепляли в некоторых жителях уезда чувства глубокого уважения к своему предводителю, то в то же время те же действия порождали в других неудовольствие, образовали оппозицию и, совестно договаривать, оппозицию немалочисленную и ожесточенную. Но ни эта оппозиция, ни всякого рода ее интриги не только не затмили честных деяний Льва Михайловича Жемчужникова, но, быть может, способствовали к избранию его председателем Чембарской уездной управы. Ныне домашние обстоятельства вынуждают г. Жемчужникова переселиться в С.-Петербург и, следовательно, ранее срока оставить свою полезную службу в Чембаре. Лица вполне сочувствующие честной деятельности своего предводителя 21-го минувшего сентября в числе 25-ти человек собрались в Чембар, чтобы лично выразить Льву Михайловичу сожаление, что приходится с ним расстаться, а равно и для того, чтобы принести ему искреннюю благодарность за понесенные им труды на пользу общества. На прощальном обеде, данном по этому случаю, было высказано Льву Михайловичу много слов неподдельной теплоты и задушевности. Заявления сочувствия не ограничились одними словами: желая достойным образом почтить деятельность г. Жемчужникова как предводителя дворянства и председателя Чембарской земской управы, собравшиеся на проводы решили ходатайствовать об учреждении в мужской и женской Пензенских гимназиях по одной стипендии имени Льва Михайловича, и чтобы назначение стипендиатов зависело от него же. Сумма, необходимая для покрытия расходов на бесплатное обучение двух стипендиатов, была собрана в несколько минут. На обращенную ко Льву Михайловичу просьбу общества принять этот дар на память от сочувствующих его честной и полезной службе в Чембарском уезде, он отвечал:

 "Г.г.! Я с глубокой благодарностью принимаю заявление вашего благородного и смелого сочувствия. Зная всех вас близко, я знаю, что собрались вы сюда искренно, и потому-то ценю так дорого выражение чувств ваших. Деятельность моя была направлена к искоренению неправды и произвола, к защите обиженного, к поддержке слабого. Такого рода деятельность всегда встречает отпоры, неуступка влечет за собою борьбу. Упорная борьба досталась и на мою долю; в ней почти все вы принимали более или менее участие. Спокойствие нашей совести было для нас наградой, но теперь, когда в таком темном углу, как Чембар, собралось так много сочувствующих правому делу, мы должны быть счастливы. Оставляя службу и прощаясь с вами, быть может надолго, я уверен, г.г., что все мы останемся верны тому духу, который охватывает наши души теперь. Все мы, я уверен, где бы ни были, будем вести упорную борьбу с ложью и пронырством, все мы, проникнутые одним чувством, будем помнить друг друга и друг друга поддерживать. Нас, г.г., здесь меньшинство -- это правда, но честных людей меньшинство везде; и мы должны утешить себя тем, что принадлежим хотя и к небольшой армии, но честной, стойкой и решительной, для которой борьба не страшна, сила которой гораздо могущественнее наших врагов, ибо она в чистоте нравственной и в сознании долга. Перед лицом каждого из нас смутится легион лжецов. Г.г., предлагаю тост за здоровье честного меньшинства, посвятившего свою жизнь на борьбу со злом; за здоровье именно того меньшинства, к которому принадлежим мы с вами. Да укрепит этот бокал наши силы на дальнейшую борьбу в жизни. Еще, г.г., позвольте мне предложить тост за здоровье Александра Егоровича Китаева, который почти во все время моей службы нес всю тяжесть секретарского труда, работая честно и разумно. Пью, гг., за здоровье всех служивших со мною, которые исполняли свой долг перед обществом и совестью, которые искренно помогали мне в моих действиях".

 Затем Чембарский помещик и сторожил Николай Иванович Москвин кратко, но рельефно очертил в немногих словах деятельность нынешнего Чембарскаго предводителя, закончив свою речь так: "Мне, старику, знающему наш уезд с 1834 года довелось пережить многих предводителей в Чембаре; все они хлопотали и искали эту должность, вас же, Лев Михайлович, дворяне сами отыскали". Единодушное "ура!" было общим ответом.

 Говоря вообще, наше общество не привыкло откровенно и смело заявлять свое мнение о деятельности лиц, занимающих то или другое общественное положение, а потому тем отраднее было видеть, что в такой глухой местности, как Чембарский уезд Пензенской губернии, нашлось немало людей, решившихся разумно и честно высказать свое сочувствие к благородной деятельности Чембарскаго уездного предводителя и председателя управы Л. М. Жемчужникова.

 Михаил Китаев".

 1903.