В России - 42

XIX. Сентяпинское Дело.

Деревня Аршуковка в числе других деревень и сел принадлежала когда-то графу Алексею Кирилловичу Разумовскому. Имение это было разделено на части при продаже и попало к разным владельцам, за исключением одной волости Чернышевской, которая перешла по наследству, в количестве 40 тысяч десятин с селами и деревнями, графу Алексею Сергеевичу Уварову.

 В хороший летний день, когда я отдыхал в Аршуковке среди своего семейства, подъехал экипаж и вышел из него Михаил Матвеевич Лазаревский, главный управляющей гр. Уварова, тот самый Лазаревский, с которым я познакомился в Петербурге и который был другом Т. Г. Шевченко.

 Лазаревский приехал ко мне на короткое время, чтобы повидаться со мной, передать поклон от гр. Уварова и сообщить, что для управления Чернышевским имением граф пригласил Иллария Леонтьевича Пестржецкого, которому просил меня помогать в случае надобности. При этом я узнал от Лазаревскаго, что Пестржецкий был приглашен великой княгиней Еленой Павловной в ее имение, где он должен был ввести счетоводство по способу, изложенному в его книге, за которую он получил премию от Министерства государственных имуществ.

 Я выписал премированное сельскохозяйственное счетоводство Пестржецкого, читал со вниманием и не мог согласиться, чтобы оно было применимо на практике.

 Вскоре приехал ко мне Пестржецкий. Это был человек высокого роста, бритый, сухого сложения, с резким голосом, резкими манерами, самоуверенный и самодовольный. Я попросил у него позволения заняться некоторое время в Чернышевской конторе, чтобы познакомиться с вводимым им счетоводством.

 Получив согласие, я несколько дней в Чернышеве занимался и, окончательно убедившись в непригодности нового счетоводства, прекратил занятия.

 Я часто посещал Пестржецкого, желая воспользоваться его знаниями по полеводству, коневодству, овцеводству, возводимыми постройками, и увидел, что он только теоретик, за все храбро берется, а на практике -- ничего не смыслит. Иногда он смешил меня своим непониманием и мне приходилось скрывать свой смех от рабочих, которые в свою очередь издавались над ним. Таким образом принес он много убытку владельцу и наделал бы еще больше бед, если бы не выручал его скромный помощник-малоросс, честный работник и труженик Мальнев.

 Относительно разверстки угодий, по соглашению с крестьянами, Пестржецкий также вел дело плохо. Чембарцы, во главе которых стоял князь В. И. Енгалычев, прозванный мною "Борода", привлекли его на свою сторону, завелась дружба: продажа и покупка, обмен скота, при чем "Борода" ловко его опутывал.

 К годичному отчету ожидали приезда гр. Уварова. Пестржецкому приходилось сводить концы и показать блестящий результат своего управления и введенного им премированного счетоводства. Он стал задумываться, сидел безвыходно в конторе, его канцелярия работала день и ночь, но баланс не поддавался. Пестржецкий жаловался на тупоголовых конторщиков и просил меня рекомендовать ему хорошего бухгалтера, я послал к нему Акима Максимовича Бекренева, умного и ловкого бухгалтера, служившего у купца-винокура.

 Бекренев приехал, рассмотрел внимательно все счеты и согласился к назначенному сроку представить для графа подробный отчет с балансом, за известное вознаграждение. К назначенному сроку, после усиленных трудов, отчет был готов, баланс подведен и все переписано начисто.

 Приехал гр. Уваров, утвердил отчет, поблагодарил Пестржецкого и собрался выехать, когда я, по приглашению его, приехал в Чернышево. Оставшись с ним наедине, я упрекнул его за подписание отчета, которого он не понимает.

 -- Ты должен был бы взять отчет с собою,-- сказал я,-- проверить с помощью специалистов, а не утверждать, разыграв из себя шута перед служащими.

 Уваров с этим согласился, но поправить дело было невозможно. Затем гр. Уваров просил меня помочь ему уговорить крестьян села Сентяпина к переходу на оброк или выкуп и даже постращать в случае несогласия, что их переселят на другое место. Но при этом гр. Уваров заявил, что насильственного их переселения он не допустит. По нашим старым дружеским и родственным отношениям я, скрепя сердце, согласился.

 Дело пошло в ход. Мировой посредник, мировой съезд, исправник и становой уговаривали крестьян идти на обязательный выкуп, но крестьяне упорно отказывались.

 Мировые посредники: кн. Н. Н. Енгалычев, в участке которого было с. Сентяпино, друг и приятель Пестржецкаго кн. В. И. Енгалычев ("Борода") и Алыбин, женатый на сестре его, сплотились и дружно действовали, понуждая крестьян согласиться на выкуп. Я, как председатель Съезда, молчал и не мешал влиять на крестьян, твердо веря в обещание гр. Уварова не допустить до насильственного переселения. Для окончательного ответа общества был установлен срок, и, когда он наступил, на Съезд явился старшина с писарем и уполномоченными, которые заявили твердо о решении крестьян не идти на выкуп. Оставалось последнее средство -- обязательное переселение крестьян в другое место того же имения, о чем я объявил им для устрашения. При этом я добавил, что по приказанию графа место переселения уже выбрано управляющим, мировым посредником, осмотрено и найдено вполне удобным, а потому я назначу день, в который мировой съезд отправиться на отведенное место для окончания дела.

 В означенный день мировой Съезд в полном составе в нескольких экипажах, с графским управляющим Пестржецким во главе, неслись по полям на выбранное им место для переселения крестьян села Сентяпина. Доходившие до меня слухи оправдались на деле: местность оказалась совершенно неудобной, в оврагах и без воды. Несмотря на это, протокол был составлен в том смысле, что местность вполне соответствует своему назначению, а затем, за подписью всех нас, бумага отправлена в Пензу губернскому присутствию на утверждение. При этом добавлена оговорка, что переселение крестьян совершится по желанию гр. Уварова, за его собственный счет.

 Дни проходили, крестьяне опустили головы, являлись ко мне, и я уговаривал их согласиться перейти на выкуп. Я был очень не покоен за исход дела, чувствовал, что совершаю нехорошее дело, поджидал со дня на день письма от гр. Уварова, а его не было и не было. Вместо письма пришло из Пензы решение губернского присутствия об утверждении нашего протокола о переселении.

 Торжествовал "Борода", торжествовали кн. Н. Енгалычев и Алыбин, торжествовал Пестржецкий. Оставалось Съезду назначить день, с которого крестьяне должны начать переселение. Но дня я не назначал, и перед началом заседания, когда явился Пестржецкий, я увел его в отдельную комнату.

 Затворив за собою дверь, я его спросил: имеете ли вы распоряжение от графа относительно этого переселения. Я жду письма и не получаю. Вы, конечно, знаете мое условие и обещание графа, что он не допустит насильственного переселения. Мною сделано все для мирного окончания дела... Граф говорил мне, что вы были против этого переселения...

 -- Да, но я переменил прежнее решение. Переселение должно состояться,-- ответил уверенно Пестржецкий.

 -- В таком случае я не допущу этого переселения! Пестржецкий пожал плечами и улыбаясь сказал: теперь уже поздно!

 Возвратясь в присутствие, я сказал крестьянам, чтобы они отправлялись домой и что решение их дела будет им объявлено. Затем я обратился к мировым посредникам и объявил заседание закрытым.

 Все разошлись, и настал вечер. Я ходил взволнованный по комнате и не мог помириться с мыслью, что граф Уваров не сдержал слова, что я совершенно одурачен. Со мною оставался мой честный верный и знающий законы Китаев. Он знал подкладку дела, мои условия с Уваровым и роль Пестржецкого в этом деле, и был поражен и возмущен не менее меня. Но и он не мог ничего придумать.

 Оставался один выход: обратиться к начальнику губернии.

 Садитесь и пишите,-- сказал я Китаеву,-- и продиктовал ему письмо губернатору, в котором откровенно изложил все дело, не жалея себя. Я заявил, что составленный Съездом протокол совершенно ложный, что местность, предназначенная для выселения крестьян, совсем непригодная, просил отменить подписанное решение губернскаго присутствия о переселении с. Сентяпина. Указал я и на то, что переселение немыслимо на том основании, что село густо населено, имеет две церкви, расположено на большой почтовой дороге, крестьяне зажиточно живут, имеют постоялые дворы и лавки. Мне пришлось также объяснить, что все дело запуталось вследствие моей доверчивости к графу Уварову, вследствие обмана управляющего и подслуживания мировых посредников графу Уварову.

 Мое письмо, отправленное в тот же вечер с нарочным в Пензу, удивило всех как в Пензе, так и в Чемабаре, где мои враги никак не ожидали, что у меня хватит смелости официально сознаться в своей глупости.

 Заявление мое имело успех. Дело о переселении было остановлено, передано в мировой Съезд другого уезда для вторичного решения и окончилось в пользу крестьян. На это потребовалось много времени, и я, к огорчению своему, увидел, что граф Уваров недоволен мною и охладел в своих отношениях ко мне. Пестржецкий писал на меня жалобы и чуть ли не доносы, которые помещаю в приложении.

 Через год или два мои добрые отношения с гр. Уваровым возобновились. Граф, убедившись, что Пестржецкий своими распоряжениями приносит немало убытков в хозяйстве, уволил его. Место его занял толковый, честный Мальнев, который поставил имение в надлежащий вид.

 1903.