В России - 41

XVIII. Рекрутский набор. Мировой посредник... Алыбин

Одна из серьезных и тяжелых обязанностей предводителя дворянства по своей ответственности перед совестью -- председательство по набору рекрут.

 Предшественник мой князь Н. Н. Енгалычев, занимая эту должность шесть лет, блистательно кончал выбор в три дня. Когда ему было возиться с этим делом при множестве других обязанностей предводителя. К тому же нельзя было пренебречь игрою в картишки, имея к ней страстишку.

 Меня предупредили заранее о таком будто бы несложном деле набора рекрут; рассказывали, как оно легко и скоро кончается и что за быстрое окончание набора начальство изъявляет свое благоволение.

 Наступил день заседания мирового съезда для проверки списков, составленных волостными правлениями и просмотренных участковыми мировыми посредниками.

 Мировые посредники, усвоившие себе прием бывшего предводителя дворянства, были удивлены, что я не утверждаю представленных списков, а желаю подробно ознакомиться с составом семейства, из которого предполагается взять рекрута, чтобы не впасть в ошибку и избежать подтасовки старшин и писарей. Заседания были очень продолжительны, и для того, чтобы окончить набор в назначенный месячный срок, я с вечера занимался в заседании мирового съезда, а утром -- в рекрутском присутствии во время приема новобранцев.

 Мое внимательное отношение к делу приносило очевидную пользу, так как часто случалось назначать лиц не тех, которых представляли неправильно по проискам старшин и писарей, и я кончал ежедневно присутствие с покойного совестью. Крестьяне были довольны, а старшины, писаря и особенно мировой посредник кн. В. И. Енгалычев хмурился и ворчал.

 Члены рекрутского присутствия также тяготились продолжительностью набора, а некоторые гневались за прекращение доходов, особенно доктор Керский, которому я посоветовал не принимать к себе на квартиру подлежащих набору и их родственников и не выдавать им частным образом свидетельств об их физических недостатках и болезни рекрута. Кроме того, я заявил ему, что выданные им свидетельства будут мною отобраны и забракованные рекрута осмотрены строже других и отправлены в губернское рекрутское присутствие, где председательствовал мой брат, для переосвидетельствования.

 Я окончил прием рекрут только к данному сроку, позже всех предводителей, а в сомнительных случаях просил губернское присутствие переосвидетельствовать посланных мною новобранцев, обратив внимание на мое особое мнение, и к радости своей всегда был прав.

 Месяц в Чембаре, посвященный набору, был для меня не легок, неприятен и утомителен для других. День я проводил так: вставал в 6 утра, пил чай, выслушивал приходящих, изредка принимал посещавших меня помещиков; в 9 часов являлся в рекрутское присутствие, продолжавшееся до 3-5-ти, затем я возвращался домой и, сняв мундир, наскоро обедал всегда одно и то же в течение целого месяца (щи, кашу, похлебку, куриный суп), так как старик-повар отказался готовить что-либо другое в русской печи, которая была в моей квартире. Часов в 6-7 я ехал на заседание мирового съезда, которое оканчивалось поздно. Напившись чаю, я ложился спать и спал богатырским сном, видя во сне нередко опять заседания или детей, жену и хозяйство. В субботу вечером я уезжал в с. Чернышево, имение графа Уварова, верстах в пятнадцати от Чембара, куда приезжала к тому времени моя жена. В понедельник утром я возвращался в Чемабар, и там продолжалась та же жизнь до следующей субботы. Несмотря на это, я чувствовал себя здоровым и бодрым, утешая себя тем, что приношу посильную пользу.

 Вспоминаю одну из сцен по поводу набора, особенно тронувшую меня. Случай был такой: я избавил от рекрутчины одного из крестьян громадного и богатого села Пойма, семейство которого по спискам было весьма многочисленно. Выслушав просьбу матери, не обращая внимания на возражения старшины, я потребовал явки в присутствие всего многочисленного семейства. Требование мое было исполнено, и что же? Все девять совершеннолетних сыновей оказалась калеками и слепыми, мать болезненная, и один только десятый сын по счету был работником и кормил всю эту несчастную семью. Я избавил от рекрутчины этого единственного кормильца семьи и сделал старшине, писарю и мировому посреднику выговор. По прошествии значительного времени ехал я почтовой дорогой и, увидя женщину павшую на колени, остановил экипаж. Женщина подошла ко мне и со слезами благодарила за оказанное ей благодеяние; это была мать того самого семейства (Богатова), которое я спас от голодной смерти.

 Во время того же рекрутского набора в Чембаре был со мною случай, характерный для нравов нашей провинции.

 Возвратясь однажды из присутствия домой к обеду, я застал старшину Покровской волости, той самой, которой я был избран учетчиком волостных сумм.

 Старшина был толковый и честный крестьянин. Лицо его было избито, борода из густой стала редкая. Он с плачем объяснил мне, что его избил мировой посредник Алыбин за то, что он является ко мне и сообщает о положении волостных сумм. При этом он вынул из кармана пук волос, выдранных у него из бороды Алыбиным и заявил, что мировой посредник бьет его не в первый раз, а тут позвал его к себе в комнату, запер дверь, ругал и избил, запретив ему показываться ко мне на глаза.

 Я был настолько взволнован, что, отказавшись от обеда, положил вырванную бороду в пакет и, в мундир не переодевшись, сел в сани и поспешил к В. И. Енгалычеву {Алыбин был женат на сестре этого кн. В.И.}, у которого квартировал Алыбин.

 Позвонил, вхожу без доклада из передней в столовую и застаю многолюдное общество за обедом. Я извинился перед хозяином дома за неожиданное появление и, отказавшись сесть за стол, подошел к Алыбину и попросил его пожаловать ко мне по делу после обеда. Затем я простился и уехал домой. Время, казалось, затягивалось, и я в нетерпении ходил по комнате, поджидая Алыбина.

 Наконец заскрипели сани, и я увидел в окно подъехавшего Алыбина. Я приказал моему единственному слуге-повару никого не принимать, ввел Алыбина в залу, предложил ему сесть и запер дверь в переднюю.

 Дюжий, почтенных лет, посредник Алыбин сидел молча. Я прошелся по комнате, взял со стола пакет с волосами старшины и показал ему. Он удивился и изменился в лице.

 -- Как вам не стыдно! Избили, вырвали бороду у старшины, и за что? За то, что он ходит ко мне, что в волостном правлении производят учет растраченных крестьянских сумм... Ведь это подло!.. Вы заперли комнату, чтоб не было свидетелей вашей ручной расправы с старшиной, рассчитывая на его робость... Что вы скажете, если я изобью вас здесь, где также заперта комната и нет свидетелей? Но вы стары и мне самому гадко бить вас...

 У Алыбина текли слезы.

 -- Я вас предупреждаю,-- добавил я,-- что если вы еще раз поднимите руку на старшину, то по моему совету он, оставшись с вами наедине, поколотит вас. Одно могу обещать вам, что о нашей беседе я никому не скажу, если вам угодно. Но бороду Покровского старшины буду беречь и дам ход делу в случае надобности... Прощайте, больше мне сказать нечего.

 1903.