В России - 40

XVII. 1866-1867 гг. Знакомство с опекой. Дворянское губернское собрание по моему заявлению. О положении опеки. Дело П.М. Каткова.

 Заручившись обещанием губернатора Александровского содействовать мне в случае надобности, я не рассчитывал на такую же помощь со стороны губернского предводителя, хотя он обещал свою поддержку, но это были пустые фразы. Мне необходимо было прежде всего приискать человека, знающего законы и канцелярский порядок. Такой человек был найден с помощью брата моего, Пензенского вице-губернатора, а именно Китаев, перешедший ко мне секретарем из губернского правления. Это было много, но далеко не все; следовало, кроме того, отыскать себе помощников в опеке, в Мировом съезде, в Тюремном комитете и пр. Мало-помалу устроилось и это.

 Главное внимание я обратил на опеку над имениями дворян, количество которых было очень значительно. Управлялись имения людьми совершенно чуждыми интересам опекаемых, вся деятельность которых ограничивалась получением определенных процентов с доходов. Отчеты опекунов проверялись Присутствием опеки под председательством предводителя дворянства. Присутствие бесконтрольно утверждало отчеты, предводитель, никогда не присутствовавшей, подписывал бумаги не читая их. Уездный судья был опекуном крупнейшего из опекаемых имений (князей Кугушевых). Правительственное око в виде стряпчего действовало в лад с опекунами и предводителем, и протестов не существовало. Так велись и завершались дела.

 В числе выборных членов Опеки оказалось двое, которым было немыслимо ежедневно являться в Присутствие, так как они жили в своих поместьях вне города; и каждый приезд стоил дорого {По обычаю, в эти должности (заседателей) выбирались самые бедные и безгласные дворяне.}. Жаль было видеть, как в ненастье, на маленькой плохой лошадке, чуть не замерзшей, в плохой шубенке, тащился на заседание такой член Опеки. Следовало делу помочь, и с этою целью я подал заявление губернскому Предводителю о необходимости созвать экстренное собрание.

 Собрание состоялось. Зала была полна, и на хорах присутствовали дамы. Я привез докладную записку, содержание которой было известно немногим. На большом столе, покрытом красным сукном, были расположены листы бумаги и карандаши; но никто до них не касался, кроме Алекс. Николаевича Арапова, который без стыда рисовал самые неприличные изображения. Двое из предводителей выразили мне сочувствие по поводу поданной записки, предупредив, чтобы я был готов на возражения, так как многие уже высказали свое неудовольствие против меня губернскому Предводителю.

 По знаку председателя Александра Николаевича Арапова наступила тишина, и он во всеуслышание объявил о цели созванного собрания и о поданной мною записке. Затем он передал мою записку своему секретарю, который, плохо разбирая рукопись и едва открывая рот, сквозь зубы начал чтение. Видя, что при таком плохом, едва ли не умышленном, чтении мое дело провалится, я встал, попросил дозволения у председателя, взял из рук секретаря записку и, стоя, внятно и громко прочел ее. Торжество мое было полное; последовало общее согласие и составлен протокол, которым постановлено выдавать двум выбранным дворянам, во внимание их обязательного присутствия в Опеке, из дворянских сумм жалованье, и это постановление распространить на все уезды губернии.

 Такое решение облегчило мои действия, и теперь я уже имел право требовать от двух членов Опеки являться своевременно в город и присутствовать в заседаниях. Повеселели мои бедняки и заявили о своей полной готовности усердно исполнять возложенные на них обязанности; насупились -- судья и стряпчий; искоса поглядывали на меня некоторые дворяне. Дела Опеки пошли лучше, и впоследствии, когда Александровского сменил губернатор Н. Д. Селиверстов и делал ревизию опекунских дел в губернии, то Чембарская Опека была поставлена им в пример другим.

 Возвращаясь однажды из опекунского заседания пешком, я был остановлен на площади молодым человеком лет семнадцати Катковым, который передал мне, что его мачеха просить навестить ее, чтобы посоветоваться со мною относительно опеки имущества ее детей. Дело она считает весьма серьезным и желает говорить со мною помимо своего мужа. Видеть Каткову можно ежедневно в квартире помещицы Агрынской, где она теперь остановилась, приехав из имения.

 Я выразил желание молодому человеку немедленно последовать с ним к госпоже Катковой, чтобы не терять время.

 Нас встретила Агрынская, пожилая хозяйка дома, и тут в ее присутствии и своего пасынка жена Каткова обратилась ко мне с просьбой уволить ее от звания опекунши. При дальнейшем разговоре выяснилось, что, кроме юноши-пасынка, у нее своих два маленьких сынка, что над детскими имениями она состоит опекуншей несколько лет, что муж ее хищнически распоряжается и рубит лес, принуждает силою и с топором в руках подписывать сочиняемые им отчеты. Кроме того, Каткова показывала, что муж всячески истязает своего сына, ее пасынка, и морит голодом, и не раз спасала его старая няня, которая тайно приносила ему хлеба в погреб, где томился в сырости избитый плетью собственноручно отцом. Агрынская подтвердила все сказанное, а пасынок попросил меня в другую комнату, где показал спину, иссеченную плетью.

 Я обещал заняться этим делом. На вопрос мой, почему Каткова терпела столько времени и не обращалась с жалобой к моему предместнику, она ответила, что бывший предводитель князь Н. Н. Енгалычев не внушал ей к себе доверия.

 Я был глубоко возмущен слышанным и тем, что никто не намекнул мне даже об этом. Катков красовался с орденом на шее между дворянами и, ловкий человек, всегда знал, где я буду и в какое время; на это чутье у него было собачье. Везде старался он познакомиться со мною ближе, заинтересовать тем, что меня интересовало: то лошадьми, в которых был великий знаток и плут, то старинными медалями и каменьями, и всегда внимательно всматривался в меня. Это был травленный волк, предводительствовавший в Чембарском узде тринадцать лет в блаженное для негодяев время Панчулидзева, Араповых, Астафьева, Караулова и т.п.. Он был приятелем всех этих господ, открыто предавался разврату; и этот преступник, увешанный крестами, живя теперь на покое, грабил детские имения, содержал почту и барышничал продажею негодных лошадей.

 Наведя справки обо всем сказанном мне, я отправился в имение Катковых, убедился на месте в самовольно производимой рубке леса и решился действовать. Но перед этим еще раз виделся с Катковой и просил сказать мне положительно: решится ли она на следствии подтвердить все то, что сообщила мне. Она ответила, что готова подтвердить свои показания словесно, письменно и под присягой все сказанное мне.

 Приехав в заседание Опеки, я сообщил о противозаконной рубке леса в имении Катковых и потребовал немедленной передачи дела судебному следователю. Только в виду моего бесповоротного решения и настойчивости, Присутствие изъявило свое согласие, что и понятно, так как приходилось не только защищать своего товарища, но и им самим подвергнуться ответственности за нерадение. Что касается судьи, то, помимо своего личного знакомства с Катковым, служа в Опеке, он должен был знать о положении дел, сам состоял опекуном в одном из самых крупных имений, и как старший, наиболее влиятельный, член Присутствия, был виновнее остальных. Необходимо было немедленно удалить его от должности опекуна, что и было исполнено мною; и я потребовал, чтобы все дела и отчеты были переданы им П. А. Рихтеру.

 Экипаж мой с почтовыми лошадьми стоял у подъезда, колокольчик позванивал, я вышел из опекунского Присутствия, сел в экипаж и отправился в Пензу, чтобы сообщить обо всем губернатору Александровскому. Губернатор одобрил мои распоряжения и подтвердил все слышанное мною о нравственных свойствах П. М. Каткова и добавил, что все знают его, но никто не имеет желания впутаться в это дело из боязни сплоченного протеста дворян и служащих, которые готовы скрыть всякое преступление дворянина. Прощаясь со мной, Александровский пожелал мне успеха, хотя выразил сомнение в благополучном исходе.

 Следствие было поведено энергично и действительно встретило тормозы со стороны чиновников и дворянства. Несмотря на это, Катков был вытребован из Варшавы, куда укрылся, рассчитывая на защиту своего зятя, жандармского генерала барона Фредерикса, и по прибытии в Чембар посажен в острог. Здесь он сочинял на меня грязные доносы с помощью своих друзей: судьи, стряпчего и мирового посредника, занимавшего вместе с тем и должность Председателя земской уездной управы, князя Валериана Енгалычева. Чего не писали они в своих доносах! Между прочим, сочинили они, что я покровительствую ссыльным полякам, что дело начато мною с целью удалить Каткова от жены, с которою нахожусь в связи, и что я вошел в соглашение с одним из заключенных в остроге арестантов для отравления его медленным ядом, и даже стрелял в него с улицы, когда он сидел у окна, чему доказательством могут служить пробитое стекло и пуля в стене.

 Переписка по этому поводу велась с жандармским генералом в Варшаве, бароном Фредериксом (женатым на дочери Каткова от первой жены), которому посылались эти доносы. Вскоре было получено письмо от Фредерикса с известием о приезде его в Чембар, где его ждали с нетерпением -- одни и с некоторым страхом -- другие. К моему сожалению, в это время губернатор Александровский был переведен в Петербург и вместо него назначен Н. Д. Селиверстов, для меня лицо новое.

 Настал вечер и, окончив свои дела, я собрался домой, в деревню. По обыкновению одет был по-дорожному: в серый пиджак, штаны, заправленные в сапоги, сверху полушубок; ямщик сидел на козлах саней у подъезда в ожидании моего выхода. Но тут неожиданно явился исправник Пляцентов и, едва переводя дух, объявил мне, что приехал барон Фредерикс. За ним вошел помощник исправника Смирницкий с тем же известием, добавив, что Фредерикс остановился у судьи Теплова и что теперь туда собрались все для совещания. Явился еще и смотритель острога, рослый и здоровый малый, видимо встревоженный.

 Успокоив каждого, я сказал, что сейчас сам поеду в дом судьи, чтобы видеться с Фредериксом, а на ночь отправлюсь к себе в деревню. Со своей стороны, они должны были в мое отсутствие следить за тем, чтобы все было так, как исполнялось до сих пор, относительно Каткова, а именно: кушанье, посылаемое князем В. И. Енгалычевым Каткову доставлять по-прежнему, на свиданье с ним допускать только лиц известных и притом неотлучно быть солдату. Я также настойчиво просил исправника, чтобы никаких облегчений не делать для генерала Фредерикса, а в случае незаконных его требований их не исполнять и тотчас же дать мне знать через нарочного.

 Подтвердив сказанное, я сел в сани и подъехал к дому судьи, который внутри был ярко освещен; и в окна видны были фигуры друзей и покровителей Каткова. Все были на лицо: судья, мировой посредник, князь В. И. Енгалычев, стряпчий и между ними Его Превосходительство, свиты его императорского величества жандармский начальник города Варшавы.

 Сани мои с колокольчиком подкатили к подъезду дома судьи, который был мне хорошо известен, так как не раз приходилось мне быть тут по делам и даже заставать судью выходящим из паровой бани в кокетливой простынке, улыбающимся, бритым и разрумяненным. Теперь, войдя в переднюю и скинув полушубок, я был приглашен лакеем в залу, а он отправился в гостиную с докладом о моем приходе. Судья вышел ко мне, предложил войти в гостиную и торжественно заявил, что там генерал барон Фредерикс, только что приехавший и остановившийся у него...

 В гостиную идти я отказался и просил доложить барону Фредериксу, что я приехал, чтобы видеться с ним и говорить о деле.

 Судья ушел, притворив за собою дверь в гостиную; и я один ходил по зале. Голоса в соседней комнате смолкли, и наступила полная тишина. Но вот дверь отворилась и вошел генерал, засунув обе ладони свои в рукава. Я отрекомендовался, генерал кивнул головой и продолжал держать руки в рукавах. Сомнения мои относительно этой личности исчезли.

 -- Я приехал познакомиться с вами, чтобы лично сообщить вам подробности дела П. М. Каткова.

 -- Я знаю это дело вполне.

 Так как мне было известно расположение комнат, я пригласил Фредерикса в приемную для разговоров и велел подать туда лампу.

 Комната была невелика. Одна дверь, в которую мы вошли из залы, была против окна, перед которым стоял стол, и на нем горела лампа; штора окна была спущена. Налево от окна стоял диван, направо была другая дверь, ведущая в прихожую, и около стены стояли стулья. Я пригласил Фредерикса сесть на диван, запер обе двери, взял себе один из стульев и сел против генерала, чтобы наблюдать за выражением его лица, освещенного лампой, а сам, облокотясь на стол, прикрыл себе глаза рукой.

 -- Да, я знаю хорошо это дело,-- так начал Фредерикс,-- и должен вам сказать, что вы совершенно не понимаете своих обязанностей... да...

 Я молчал; кровь во мне начинала закипать.

 -- Да, вы не понимаете своего назначения. Вместо того чтобы защищать дворян, служить дворянству, вы их преследуете.

 Мы оба молчали.

 Генерал продолжал: вы употребляете во зло право, дарованное вам свыше, позорите дворянство. По вашему настоянию посажен в острог бывший предводитель, служивший в этой почтенной должности тринадцать лет, награжденный чинами и орденами по воле Монарха.

 Опять молчание. Кровь моя закипает сильнее, и сердце усиленно бьется.

 -- Я должен сказать,-- продолжал генерал,-- что знаю все ваши беззаконные действия; ваше настойчивое влияние на судебного следователя, судью, стряпчего; на служащих в Пензе в административных и судебных учреждениях; знаю ваше возмутительное влияние на здешний уезд. Отсюда я пойду в Пензу, расследую все, а затем в Петербург к Государю Императору и доложу ему (он громко и важно сказал это слово -- Государь): Вам угодно было даровать мне эти знаки Вашего доверия (при этом указал на серебряные вензеля своих погонов), и я как милости прошу Ваше Величество назначить следствие над Чембарским уездным предводителем... Наступило новое молчание.

 -- Вы кончили? -- спросил я.

 -- Кончил. Я сказал все, и, кажется, ясно.

 -- Совершенно ясно! -- Я поглядел на двери, они были заперты на ключ, и мы сидели в том же положении. -- Я с величайшим терпением и интересом выслушал, что было сказано... Теперь позволяю себе и считаю долгом высказать вам в коротких словах положение дела вашего зятя, ваш взгляд на него, как и мое к нему отношение.

 ...Не зная ваших жандармских обязанностей, я не позволяю себе относиться критически к вашим обязанностям. Знаю только, что вы имели постоянную переписку с Катковым, здешним судьей, князем Енгалычевым и стряпчим.

 -- Это интересно. Какими путями вы могли быть осведомлены о нашей переписке?

 -- Не стоит распространяться об этом. Вы, как жандарм, имеете возможность навести справки. Я знал, что вы иметь правдивых сведений не можете, получая их из рук желающих умышленно оправдать Каткова и обвинить меня. Вы, без сомнения, знаете, что за личность Петр Михайлович Катков, знаете его вполне точно, как отца жены вашей. Вы знаете его развратное и преступное поведение в его имении; его преступные действия во время предводительства и, наконец, те факты, на основании которых возникло настоящее дело. Вы меня не устрашите, показывая на знаки доверия к вам Государя, мне стыдно за вас и смешно слушать таки фразы. Вы не осмелитесь явиться к Государю с такими наглыми речами, но я буду очень рад, если вы расследуете в точности дело Петра Михайловича Каткова; и еще более буду доволен, если убедитесь, до какой степени он преступен, и насколько обманывала вас эта чембарская шайка административных шулеров, и насколько горячо, внимательно и правдиво я веду это дело и слежу за ним... Мне остается еще высказать, что не мне учить вас вашим обязанностям, но и не вам указывать мне на мои обязанности... Вы полагаете, что я обязан защищать дворян и даже таких, как ваш зять Катков, князь Енгалычев, судья, стряпчий. Я также понимаю свою обязанность и знаю, что должен защищать дворян от негодяев и преступников и изгонять таких из их среды -- как заразу... Больше мне с вами говорить нечего!..

 Я встал, открыл дверь в залу и, указав туда дорогу генералу, вышел в переднюю, не простясь с выбежавшим ко мне судьей, сел в сани и отправился в мороз, при лунном свете, в деревню. Я вспомнил с омерзением Фредерикса и всю компанию, и горя нетерпением увидеть свой домик, жену и деток, чтобы отдохнуть нравственно и физически после шестидесяти пяти верст ухабистой дороги.

 Несколько дней я не мог опомниться от волнений. Получив записку брата Александра, я отправился в Пензу. Вновь назначенный губернатор Селиверстов пригласил меня обедать и после обеда рассказал, что у него был Фредерикс, который приехал из Чембара в полном негодовании на меня, заявив, что я опасный человек, заперся с ним в комнате и говорил, раскрасневшись, так дерзко, что он боялся, как бы я его не ударил. Затем он жаловался, что в остроге ему не позволили остаться наедине с его родственником Катковым и всюду следила за ним острожная стража, как за частным лицом, тогда как он жандармский генерал.

 -- А вы, ваше превосходительство, предъявили полномочие, дающее вам особые льготные права? -- спросил губернатор Фредерикса.

 -- Не предъявлял. У меня нет полномочия... Но они видят, кто я такой, и никакого внимания...

 -- Ваше превосходительство,-- сказал губернатор,-- в таком случае нельзя обвинять Чембарскаго предводителя, его распоряжение вполне законно.

 Тут же стоявший жандармский полковник Глоба добавил: я знаю его образ мыслей и взгляд на свои обязанности, и на его месте я поступил бы таким же образом. Чембарский предводитель примерный, и если бы таких предводителей было побольше в России, то дела шли бы лучше.

 Иначе отозвались обо мне губернский предводитель Ал. Н. Арапов и тихенький богатый приятель его, чембарский помещик Владыкин, которые тоже присутствовали при свидании Фредерикса с губернатором. Арапов между прочим заявил, что я составляю "позор и стыд" для дворянства.

 Все это с точностью было мне передано губернатором, и я окончательно убедился в наглости и подлости моих врагов.

 Фредерикс уехал, дело Каткова росло, и я счел не лишним отправиться в Петербург, чтобы лично явиться к тогдашнему всесильному шефу жандармов, знавшему меня по Пажескому корпусу, и объяснить ему дело Каткова и рассказать о той роли, которую разыгрывает в нем генерал Фредерикс.

 Приехав в 3-е Отделение, я велел доложить о себе графу Петру Андреевичу Шувалову и ждал ответа в общей приемной. Меня скоро позвали. Шувалов сидел за письменным столом и слушал доклад его же товарища по Пажескому корпусу графа Левашева, который скоро удалился, и мы остались наедине. Шувалов спросил меня, по какому делу я обращаюсь к нему и, узнав о цели приезда моего, успокоил меня, говоря, что Фредерикс не посмеет явиться к Государю. Этим и кончилось дело мое с Фредериксом; больше не слыхал о нем. Но однажды Селиверстов сказал мне, что, служа в Сибири, он обкрадывал солдат.

 Что касается Каткова, то дело его перешло в Сенат, по решению которого Катков был лишен особых прав и преимуществ и участия на дворянских выборах. Жалоба на меня -- целое сочинение, едва ли не в 2000 страниц, как мне говорил сенатор Цеэ, предлагая прочесть, от чего я, конечно, отказался. Судья, соучастник Каткова, был уволен от службы, стряпчий тоже пострадал, а года через два Катков, сидя за картами у князя Валериана Ивановича Енгалычева, умер.

  1903.