Приближалась Пасха. Снег таял, дороги едва держались, и я, покончив в городе спешные дела, собрался выехать в Аршуковку, где поджидали меня с часу на час, опасаясь, чтобы не застрял в городе надолго по случаю распутицы. Сани стояли у подъезда, я уже был одет по-дорожному и делал последние распоряжения. Но тут неожиданно явился исправник Пляцентов с помощником Смирницким и за ними следом смотритель острога. Все трое были люди семейные, и лица их выражали тревогу. Исправник объявил мне взволнованным голосом, что в остроге бунт; то же подтвердили его помощник и смотритель.
Из расспросов я узнал, что арестанты требуют выдачи им на продовольствие не семь копеек на человека, как им обыкновенно выдавалось до сих пор, а по 15 коп. Мне были представлены статьи закона, из которых было видно, что выдача им по 7 коп. производилась правильно.
Следует заметить, что вместимость острога была рассчитана на 150 человек, но так как город Чембар находился на пути следования арестантов в Сибирь, то во время половодья, когда прекращалась дальнейшая отправка до спада вод, их скоплялось вдвое и втрое более. Это случилось и теперь, в остроге скопилось больше четырехсот арестантов.
Высокий, здоровый, молодой смотритель, честный и добродушный малый, заявил, что арестанты хотели сбросить его с лестницы и что он от них едва ушел. Исправник, маленький, трусливый, юркий и исполнительный человечек, не решился идти в острог, а вместо этого явился ко мне со своим помощником, чтобы лично доложить о случившемся. Оставлять острог в буйном настроении было опасно, и я решился сам отправиться туда для выяснения дела. Исправник предлагал мне дать знать губернатору и туда не ходить, но я счел это преждевременным, надеясь главным образом на то, что многие из арестантов меня знали лично и относились ко мне почтительно и с доверием. Это происходило оттого, что у каждого из них, благодаря моим распоряжениям, явились заработанные ими деньжонки и пища их с моим вступлением на службу значительно была улучшена. Зачинщиками смуты были собственно пересыльные.
Я вытребовал начальника военной команды офицера Алексеева и сказал ему, чтобы команда его была готова действовать оружием в случае моего требования. Телеграмма моя к губернатору была написана и находилась у меня в кармане. Дежурному офицеру внутри острога было дано распоряжение, чтобы люди его были тоже готовы действовать оружием в случае надобности. Смотрителю я приказал немедленно отправиться в острог и распорядиться, чтобы арестанты, бродившие по двору и всему зданию, были распределены по камерам в ожидании моего прибытия и чтобы все камеры были заперты, сторожа с ключами находились на своих местах.
Исправник вместе с помощником своим отправились в острог, где должны были объявить о моем прибытии. Через несколько минут я подъехал к острогу, захватив с собою печатный циркуляр Министра внутренних дел относительно положения арестантов вообще и их пищи в частности. У ворот острога часовой громко прозвонил, давая знать о моем приезде. При моем появлении во дворе караул выбежал и отдал мне честь, я спросил, все ли исполнено так, как мною приказано. Оказалось, что все исполнено в точности.
Я отправился по коридорам в сопровождении смотрителя, исправника, его помощника, сторожей и часовых с ружьями. Подойдя к первой камере, велел ее отворить. Войдя туда, я поздоровался с шумевшими арестантами, выслушал их претензии, вызвал избранного ими старосту и кого-либо из грамотных и приказал ему громко прочесть министерское распоряжение относительно продовольствия арестантов.
Арестанты выслушали внимательно, но между ними были люди, следившие за правительственными распоряжениями до мельчайших подробностей, которые прямо заявили, что есть еще циркуляр позднейший, от такого-то года, месяца и числа за No таким-то, на основании которого во время остановок пересыльным, по случаю распутицы, полагается выдавать увеличенное содержание, а именно по 15 коп. на человека. Это говорили люди немолодые и опытные с таким уверенным тоном, что у меня явилось сомнение в безошибочности имеющихся у нас сведений.
Я их успокоил, объяснив, что у них ничего не украдут и что относительно этого они могут расспросить товарищей, сидящих давно в остроге, что ошибки возможны везде, и я прошу их успокоиться до разъяснения дела губернатором, к которому сейчас же отправляю нарочного. При этом я обещал им, что если окажется, что такое распоряжение действительно есть и не дошло до Чембара по какому-либо случаю, то мною лично будет выдано сполна все следуемое им со дня их задержания, не дожидаясь формального разрешения губернатора.
Так обошел я все камеры и беседовал везде с арестантами; и они совершенно успокоились. Наконец пришел ответ и оказалось, что арестанты были правы, требуя прибавки, и что по небрежности губернского правления циркуляр МВД не был сообщен нам. Между тем от этой канцелярской небрежности могло разыграться дело весьма неприятное и серьезное.
Успокоив арестантов и успокоившись сам, я добрался к себе в Аршуковку, изрядно промокнувший, выкупавшись в одном из оврагов.
Маленький, юркий исправник Пляцентов был женат на красивой женщине. У них была одна дочь, которую они обожали и, желая ей дать лучшее образование, собрав с трудом нажитая деньги, отвезли ее и отдали в частный пансион мадам X.
Но вскоре у Пляцентовых разыгралась семейная драма, которая коснулась и меня.
Я переехал в Москву в 1870 году, где получил письмо от Пляцентова, который просил меня заезжать в пансион, где воспитывалась его дочь и сообщать ему об ее поведении и занятиях.
Желая исполнить просьбу бывшего сослуживца и принимая участие в его положении, я просил начальницу пансиона отпускать Пляцентову ко мне на дом во время праздников. Пляцентова была много лет старше моей дочери, могла бы оказать ей некоторую пользу и сама отдохнуть у нас от скучных пансионских занятий и муштры.
Барышня побывала у нас два раза в праздничные дни, в третий раз, когда мы простились и ее отвезли в пансион на наших лошадях, случилось нечто неожиданное: ночь мы провели покойно, ничего не подозревая, но утром в 8 часов лакей доложил, что приехала начальница пансиона, куда вчера отвезли Пляцентову.
Я принял начальницу, и первые ее слова были: не у нас ли Пляцентова?
-- Нет. Мы отправили ее на наших лошадях вчера вечером в пансион к назначенному часу.
Начальница заявила, что Пляцентовой там нет и никто не видел ее.
Я позвал лакея, кучера и горничную и, при начальнице заставил их рассказать подробно как они довезли Пляцентову.
Оказалось, что она велела подъехать не к парадному крыльцу, а к воротам, и, отпустив кучера и горничную, осталась на улице.
Дядя ее, служившей в Московском губернском правлении, с помощью полиции разыскал ее в комнатах одной гостиницы за Москвой-рекой с каким-то офицером.
Меня возмутило отношение к несчастной девушке и дяди и начальницы пансиона. Дядя не желал сообщать о случившемся ее отцу; начальница также хотела скрыть происшествие. Я объявил дяде, что сам напишу родителям, если он этого не сделает, а от начальницы потребовал, чтобы она исключила под каким-либо предлогом девушку из своего пансиона и послала к дяде. Наконец после многих хлопот Пляцентова была отправлена к отцу и матери. Живя в Чембаре, эта несчастная жертва подлого развратника оказалась беременною; и вскоре была найдена повесившейся на чердаке.
1903.
Свободное копирование
