Вскоре я отправился в Моршанск для получения денег с Е. А. Евсеева за проданный лес и для размена выкупных свидетельств. Узнав, что в тот же день вечером будет представление проезжего фокусника, я взял два места в первом ряду для себя и Е. А., который не видел этих представлений. Мы сели рядом, и Е. А. доставлял мне большое удовольствие, следя с наивностью ребенка за каждым движением фокусника. Представление началось превращением войлочной шляпы с широкими полями в целый ряд шляп, фуражек и картузов различной формы. При этом Е. А. искренно смеялся. Затем фокусник проделывал штуки с мячиком, исчезавшим из его рук невидимо куда, ел паклю и пускал изо рта дым, варил в шляпе яичницу, не испортив шляпы. Кроме того, по его приказанию звонили и прыгали монеты в стакан, из колоды вылезали загаданные публикой карты, а у одного из зрителей он вытащил перчатку из носа и т.п. Обратясь ко мне, фокусник попросил носовой платок, я ему дал свой и Евстрата Антоновича. Платки были изрезаны в куски, фокусник зарядил ими ружье, выстрелил в цель, и когда рассеялся дым, то платки наши оказались висящими на веревочке, совершенно целые и чистые. Удивлению Е. А. не было конца, и лицо его было в высшей степени забавно. По окончании представления мы расстались и условились поехать на другой день к миллионеру скопцу Платицыну для размена бумаг.
На следующее утро при свидании с Е. А. я спросил его о впечатлении вчерашнего представления. Е. А. задумался, покачал головой и ответил: "Скажу вам, что такие его интриги я приписываю действию нечистой силы".
Евстрат Антонович в разговоре был неподражаем; выражался кудряво; рабочие считали его ученым, потому что не могли понять его и, кроме того, потому, что занимался поставкой сельскохозяйственных машин, изобретателем которых они считали его.
Мы сели на линейку, и сытая лошадь трусцой повезла нас по первобытной мостовой. Е. А. осторожно поддерживал животик и прибор свой, повторяя кучеру, чтобы он избегал толчков и пробоин.
Дом Платицына находился в уединенной части города, близ соборной площади, и занимал обширное место. Массивные ворота и крепкие запоры охраняли хозяина-сектанта и богача. Раздался наш звон раз, другой, третий громкий и настойчивый. Прошло несколько времени... мы позвонили опять. Послышались шаги и побрякивание ключей. Ворота открыл нам худенький, невзрачный человечек, одетый в простой кафтанишко. Это оказался Гриша, племянник и будущий наследник Платицына. Он спросил, кто мы, зачем пришли, и, получив ответы, впустил нас, после чего запер ворота на запор и замок.
Мы стояли в подворотне -- перед нами был двор и двухэтажные постройки, прочные, каменные. Племянник скрылся, и мы долго стояли, ожидая ответа. Из окон посматривали на нас женщины.
-- Евстрат Антонович,-- сказал я,-- смотрите, женщины. Платицын скопец и все они оскопленные.
-- Неужели?
-- Иначе не может быть,-- сказал я.
По двору проходила крупная корова. Я указал на нее Евстрату Антоновичу, говорю:
-- Посмотрите, ведь и корова оскопленная.
-- Неужели.
-- Конечно. У них куры, все, все оскопленное. -- Евстрат Антонович, расставив ножки и прислонясь к стенке, покачивал головой со стороны на сторону.
-- Знаете ли что, Евстрат Антонович, я начинаю думать, как бы с нами не случилось чего.
-- А что?
-- Да как же, столько времени нас не зовут. Пожалуй, там что-либо затевают. Это случается. Знаете, в Петербурге, когда был министром внутренних дел мой дядя, сыскной чиновник по скопческому делу Крузерштерн, проведал, где посвящают в эту секту. Сыщик этот был в этом доме несколько раз, представляясь желающим принять скопчество. Он взял с собою заряженный пистолет; полиция секретно оцепила дом и должна была по сигналу, т.е. когда он выстрелит, войти в дом. В доме чиновника встретил почтенный старичок, поговорил с ним и попросил присесть. Не успел сыщик дойти до стула, как провалился всем туловищем под пол; руки его остались на верху, пистолетов вынуть не мог, а рот ему завязали...
Евстрат Антонович внимательно глядел на меня с изумлением и ужасом, покачивая головой.
Полиция ждет, сигнального выстрела нет и нет. Вечером полиция вошла в дом и нашла статского советника Крузерштерна лежащим на кровати... понимаете... Около него сидит глухая и немая старушка, на столике корпия и какая-то примочка.
-- Ай, ай, ай,-- проговорил со вздохом купчик.
Мы стояли и молчали. Как долго нас не зовут... уйти нельзя; мы на запоре. Ну что Евстрат Антонович, ежели и с нами сделают то же? Жалко, вещи хорошие.
-- Что вы, что вы... не дай Бог.
Племянник явился и пригласил идти к дяденьке. Мы поднялись во второй этаж, где хозяин встретил нас. Комната была проста до бедности, но чиста; на стене висели портреты императора Петра III и основателя секты Кондратия Селиванова. Я скоро поладил с Платицыным, и Е. А. благополучно ушел неоперированным, а я порядочно ощипанный при расчете, так как получил за каждые сто рублей только шестьдесят {Такая была цена в то время выкупленных свидетельств.}.
Мы сели на тряскую линейку и отправились к речке купаться и обмыться от городской пыли.
Освежившись, мы отправились на квартиру Евстрата Антоновича, где уже все было приготовлено для нашего обеда, который был задержан вследствие того, что в глаз Е.А. попала дорогой соринка. Жена его послала за лекаркой, которую привезли на той же линейке, на которой мы подъехали. Войдя в дом, лекарка истово перекрестилась, глядя на коричневый образ, и поклонилась всем нам по очереди. Чтобы лучше видеть глаз, лекарка посадила Е. А. к окну на стул. Фигура Е. А. была в этот момент очень хороша для портретиста: брюшко свесилось на стул, руки с растопыренными пальцами опирались в ляжки, лицо его со слезящимся глазом было обращено к лекарке, и она, разглядев глаз, начала вылизывать языком соринку. Глаз был очищен, промыт тепленькой водой, и лекарка отправлена в задние комнаты пить чай, а я с Е. А. сели за стол, на котором было два прибора -- для меня и Е.А.
Хозяйка подала нам суп и любезно стояла в углу в ожидании, когда мы его откушаем. Затем она убрала тарелки и принесла другое кушанье. Опять стала в отдалении; принесла и подала, низко кланяясь, третью перемену, и скромно удалилась в конец комнаты (таков был старый обычай). По окончании обеда, вежливо приложив ладонь ко рту, Е. А. негромко рыгнул. Оба мы перекрестились, смотря на старинный образ, и принялись за чай, который, подав нам в горячих стаканах, хозяйка почтительно сказала: "Займитесь".
За хозяйкой появились ее дочери -- шесть девочек, одна за другой с подносами, на которых у каждой был на блюдечке особый сорт варенья. Хотя я не люблю варенья, но пришлось его брать у каждой девочки, настоятельно приглашавшей меня покушать.
С удовольствием собрался я домой, избавившись от добродушного угощения с принудой; расцеловался с Е. А., который отправился отдохнуть от путешествия и испытанных им волнений.
Купец Платицын, которого мы навестили с Е. А., был миллионер, скопческий казначей, и прославился своей скупостью. Его можно было ежедневно видеть рано утром на базаре, где он покупал селедку, торгуясь из-за 1/2 коп. Все его ненавидели за гордость, суровый нрав, бессердечное отношение к людям.
Когда старик городничий Ходолей умер и место его занял полковник Тришатный, пришло секретное распоряжение об арестовании Платицына. В это время я был в деревне и получил следующее письмо от Моршанскаго городского головы Александра Михайловича Серебрякова [...]. {В тексте пропуск.-- Примеч. ред.}
Жизнь в Моршанске зимою была своеобразная. Устраивался бег рысаков; существовал клуб, где играла музыка, танцевали, играли на бильярде; любители разыгрывали в театре различные пьесы; веселились в маскарадах. Между прочим сохранился даже варварский обычай кулачного боя, где состязались купцы с мещанами, и бой кончался иногда ломкой костей и смертью.
1903.
Свободное копирование
