Я отправился в острог, чтобы ознакомиться с этими людьми; но хотел видеть их без свидетелей, и поэтому попросил тюремное начальство не сопровождать меня, а также часовых с ружьями и без ружей за мной не посылать.
Первая дверь, куда мне предложили войти, вела в камеру Золотцова, того самого, который в шайке разыгрывал роль приказчика. Я осторожно подошел к двери и смотрел в отверстие, сделанное для наблюдения. Золотцов стоял ко мне спиной и, очевидно, услышав вошедших в коридор, прихорашивался, смотря в осколок зеркальца, висевшего на стене у окна с железной решеткой. Я дал знак сопровождавшему меня смотрителю, чтобы он отворил дверь, и вошел к заключенному.
Золотцов обернулся и поклонился, прикрывая глаз ладонью.
-- Здравствуй,-- сказал я, подошел к нему, и отняв его руку от лица, увидел кровяной шрам от лба, через глаз до подбородка. -- Что это? -- спросил я.
-- Да ничего, ваше благородие, не стоить внимания, ушиб маленько. Мы повздорили между собою.
-- Ну, Золотцов, садись. Я принес тебе чаю и сахару, пей на здоровье.
-- Чувствительно благодарю. Раскрытая книга лежала на нарах.
-- Значит, умеешь и любишь читать,-- спросил я.
Это было известное сочинение Крестовского "Петербургские трущобы".
-- Ну, что же, тебе нравится?
-- Ваше благородие. Мы, как знаете, люди нехорошие, но тут больно нехорошо... Даже не верится,-- ответил Золотцов.
-- Кто же тебе ее дал?
-- Купец З. {Услышав такой отзыв о книге закоснелого преступника, я считал ее отвратительной и решил тогда не читать ее, но прочел через тридцать лет и нахожу в ней много, очень много поучительного и нравственного.}
-- Садись, Золотцов. Я принесу тебе другую книгу, а эту, которая тебе кажется такою нехорошею, возврати купцу. Скажи-ка мне честно, по правде: хотите вы отсюда бежать?
-- Нет, ваше благородие, мы отсюда не побежим и об этом не думаем.
-- Ведь вы один раз уже бежали и при этом убили часового.
-- Правда.
-- Это нехорошо. За что убили часового? Ведь он должен исполнять свою обязанность.
-- Так-то так. Да пришлось, хотя и жаль его. Ведь без этого не убежишь.
-- Что же, опять убежите и опять убьете.
-- Нет, ваше благородие, тогда было дело другое. Тогда смотритель был лютый зверь. Назло ему убежали. А этот -- хороший, добрый. Зачем его подводить под ответ.
Оказалось, что в этом разбойнике есть совесть, жалость и чувство благодарности. Золотцов был чистый великоросс, но говорил по-малороссийски и турецки. Откуда он и кто -- не сказал мне.
Я отправился к двери бывшего хозяина его, мнимого купца, и посмотрел в отверстие. И этот, услышав шаги посетителя, оправлялся. Когда я вошел, он вежливо и скромно поздоровался со мною. Фигура его была тщедушная, голосом тоненький, движенья скромные, волосы причесаны, кафтан в порядке. Камера была чисто прибрана, пол и нара в чистоте; на полке стоял ряд священных книг.
Я замечал, что такого рода преступники самые опасные; и вновь припомнилась мне виденная мною тюрьма на острове Корфу.
-- Что это ты сделал с Золотцовым, за что так ударил его?
-- Не стоит внимания, ваше благородие. Забылся он... Жаль, что маленько промахнулся, не попал в темечко. -- И он как бы с укором взглянул на свои ручные кандалы, которыми ударил.
Третий из этой шайки был Попов, в роли кучера; он и расправлялся со злополучными жертвами. Попов был громадного роста, с черными волосами, лет под тридцать. Необыкновенно большое расстояние от носа до рта производило отталкивающее впечатление. Он содержался в общей камере с прочими арестантами.
Один из арестантов, старик, подошел ко мне и просил похлопотать за него: он судился уже тридцать лет; пересылался из одной губернии в другую, из одного острога в другой, успел состариться, а решения суда все не было. {Впоследствии я узнал, что он был оправдан. Чем можно было вознаградить его за такое мучение и следует ли оставлять без наказания виновных в его страданиях? Вот какие были судьи в доброе старое время.}
Во время нашего разговора в камеру влетел с шумом арестант в красной рубахе, гремя ножными и ручными цепями, весь раскрасневшийся, только что вышедший из бани. Живописная и дерзкая фигура этого беглого каторжника требовала художника для своего изображения.
Посещая острог, я не раз заставал народ под окном Золотцова, который заливался соловьем, изливая душу в песнях. Народ звал его острожным соловьем.
Свободное копирование
