Свежее, ясное осеннее утро. Я еду по полю и встречаю верхового, в полушубке, с нагайкой, сигнальным рожком и охотничьим ножом на переметном поле. Мне пришло в голову, не приехал ли наш губернский предводитель Александр Николаевич Арапов со своей оравой охотников, который бесцеремонно разъезжал по всей губернии, как у себя в имении, и которому я давно задумал запретить охоту на моей земле, так как меня возмущало его бесцеремонное отношение к владельцам.
Я остановил свою лошадь и спросил охотника, кто он такой, не Арапова ли?
-- Я доезжачий г. Беклемишева, и барин прислал меня спросить, разрешите ли поохотиться у вас.
Об этом желании Беклемишева мне уже было сообщено его родственником и моим приятелем А. А. Садовым.
-- Где теперь охота? -- спросил я.
-- За деревней Соседкой, на ночь подойдем к Покровскому, а завтра, если дозволение будет, хотели охотиться тут.
-- Скажи своему барину, что ты видел меня лично и что я прошу его сегодня ко мне откушать и отдохнуть, а завтра начать здесь охоту, когда ему будет угодно.
Доезжачий поклонился и повернул обратно, я велел ему проехать мимо меня ходой, похвалил коня и наездника.
-- Что моя лошадь, Ваше Благородие. Вот у барина моего лошадь, каких мало...
Я провожал глазами молодца, пока он скрылся.
К вечеру Беклемишев явился, и мы встретились как старые знакомые. Это был молодой владелец большого имения близ Бекова, Саратовской губернии, который разъезжал осенью по окрестностям, потешаясь охотою.
Во время обеда и вечернего чая мы разговорились и главным образом о лошадях, и Беклемишев, большой знаток и любитель, сообщил о них весьма любопытные и новые для меня сведения. По этому поводу я выразил удивление, что он, который так любит свою лошадь, может гнаться на ней за зверем, рискуя искалечить ее и лишиться друга неизменного, надежного, доставляющего высокое наслаждение. При этом благородное животное испытывает такое же удовольствие, увлекается не менее вас, но раньше чует беду и остережет вас от случайности и засады. Во всяком случае, возможно ли рисковать таким другом в погоне за волком, которому цена три рубля, лисицей или зайцем...
Мы простились, оставаясь каждый при своем мнении. Беклемишев заявил, что с зарей выедет на охоту на своем любимом призовом башкире, а я, со своей стороны, обещал ему взглянуть на его башкира и еще раз высказал ему удивление по поводу непонятной мне страсти к охоте.
Настало утро. Я, жена, дети и Беклемишев пили чай. Коляска, запряженная четверкою серых кровных рысаков, стояла у подъезда, так как погода была превосходная, и жена, забравши детей, хотела взглянуть на невиданное зрелище. Для меня и Беклемишева были оседланы верховые лошади.
Выезжая со двора, я с завистью любовался широкими костями, грудью, крупом и всем складом степного богатыря, который шел покойно крупною ходою. Беклемишев был сухощав и как седок легче меня. Он внимательно смотрел на мою Черкешенку, похваливая ее, а она раздувала ноздри, всхрапывала, навострила уши, откинула легкий хвост и рвала повод, прося ходу, налившиеся жилки играли на ее тонкой золотистой коже. На мне был полушубок и за поясом револьвер, вес мой с одеждой был пять пудов десять фунтов.
Жена, с двумя детьми, в коляске отправилась за нами и остановилась на указанном месте. Было условлено соблюдать полнейшую тишину.
-- Какую ж вам надо еще лошадь? -- сказал Беклемишев, глядя на мою Черкешенку. -- Она прекрасна.
-- Да, она хороша, но ваша взяла приз, как я слышал, на расстоянии сорока верст. Каков крепыш. Неутомимый и быстрый. Разбирая таким образом достоинства своих лошадей, мы ехали полями, подвигаясь к обложенному охотниками березовому острову. Беклемишев выбрал для нас обоих место на возвышении за лощинкой. Коляска стояла за нами пониже. Беклемишев курил папиросу, но скоро ее бросил, услышав за лесом голоса гончих, напавших на след зверя. Лошади наши замерли, голова моей Черкешенки повернулась к лесу, она слегка дрожала, раздула ноздри и, наставив уши, вся превратилась в слух. Мы притаили дыхание. Две борзые собаки, которых Беклемишев держал на своре, с напряженным вниманием смотрели вдаль, и вдруг, как из земли, вырос старый волк, пробираясь лощиной. Беклемишев выждал волка и, спустив свору, бросился за ним. Видя, что волк их заметил и направился в мою сторону, я невольно поскакал наперерез ему, чтоб пресечь дорогу, и он был так близко от меня, что мне ничего не оставалось, как вынуть револьвер и пустить в него два выстрела. Тут заметил я перед собою межевую трехаршинную яму с вновь насыпанным из нее валом. Опасность была очевидна, и вся надежда была только на ловкость и силу Черкешенки, я натянул повод и в первый раз ударил ее нагайкой, и в тот же момент дал ей волю, она, как на крыльях, перенесла меня через вал и яму. Волк уже был на значительном расстоянии. Мимо меня пронесся Беклемишев с собаками, за ним охотники со своими сворами и жена с детьми в коляске, все размахивали руками и кричали мне, чтобы я догонял волка. Волк бежал вдоль пашни, а коляска неслась параллельно ему по дороге. Я поехал шагом, поглаживая Черкешенку, которую едва сдерживал, и думал, что я за дурак, чтобы гнаться за волком по пашне и через межи. Но тут общий скач подоспевших охотников и крики увлекли меня, и я, дав волю лошади, понесся за всеми, нагнал и обогнал всех, оглянулся: ни собак, ни охотников не видно, опять только я да волк. В этот момент коварный хищник внезапно бросился в пасущееся крестьянское стадо свиней и овец, поднялась пыль, визг, хрюканье, крики пастухов, и я остановился из боязни передавить животных, отыскивая глазами волка, а он уже у речки в камышах.
Наехали охотники, осыпали вопросами, досадовали, удивлялись, что я не преследую зверя, особенно Беклемишев. Затем все понеслись к речке, а волка уже нигде не видно: переплыв речку, он исчез бесследно.
Мы возвращались рядом с Беклемишевым. Разгоряченная Черкешенка в пене похрапывала и рвалась вперед.
-- Ну, какую ж вам надо еще лошадь,-- опять сказал мне Беклемишев. Продайте ее мне.
-- Нет, друзей не продают. Теперь я еще более оценил и полюбил свою красавицу.
С этого дня я понял, что можно пристраститься к охоте и связанной с нею походной жизни, а тем более осенью. Я чувствовал, преследуя зверя, как человек и лошадь сливаются в одно целое, и он, вместе с друзьями своими, собаками одушевлены одним духом, одною целью -- нагнать хищного врага своего.
Охотой на дичь я не увлекался. Я ходил с товарищем на охоту, чтобы любоваться природой, восхищался умом собаки, но когда приходилось на тяге стрелять в красиво несущихся птиц, я заглядывался на их полет и не стрелял в них.
Охота Беклемишева в Аршуковке кончилась не безуспешно, было затравлено пять молодых волков и лисица.
Вообще нет на свете совершенства, и, расхвалив свою любимицу Черкешенку, я должен сказать, скрепя сердце, что и у нее был порок, да и весьма серьезный. Причина мне неизвестна, но порок состоял в том, что она никогда не позволяла на себя сесть у крыльца, тогда как в поле дозволяла это свободно. Отучить ее от этого не было возможности. Всякий раз ее держали два кучера, а она взвивалась и норовила сбросить. Однажды я успел вложить в стремя одну ногу и едва закинул другую, чтобы вскочить в седло, как моя Черкешенка поднялась свечой. Кучер упал, я недолго удержался на весу с поднятой ногой, сорвался и упал под лошадь, но, к счастью, повода не выпустил, поднялся и вскочил в седло, иначе пришлось бы совсем расстаться с моей любимицей.
При падении моем копыто {Неподкованное.} оставило надолго кровяной отпечаток на моей ляжке, и я долго любовался правильной формой копыта и стрелке красивой Черкешенки.
Свободное копирование
