В России - 29

XII. 1864-1866 гг. Мои хозяйственные опыты. Воспоминания о художнике Е. А. Лансере.Охота и волки.

 Мирно шла наша деревенская жизнь, старшая дочь Лена начала учиться и радовала нас своими успехами. О том, что делается в Петербурге и Варшаве, мы узнавали из писем, но такие факты, как покушение Каракозова и производство мещанина Комисарова в офицеры Лейб-гвардии Гусарского полка, а равно и поднесение ему в подарок московским купечеством громадного дома, мы могли знать из газет, а простой народ ничего не слыхал об этом. У нас также не было известно и о казни Каракозова. Один из молодых, наиболее талантливых и подающих надежды художников сделал эскиз казни Каракозова, о чем писал мне друг мой А. Е. Бейдеман, но выслать эскиз для моей коллекции не решился. К сожалению, я забыл фамилию этого художника, тем более что эскиз, сделанный под живым впечатлением виденной им сцены, кроме художественного достоинства, имел интерес исторический.

 С водворением доктора Лимберга в Аршуковке в хозяйстве произошли некоторые перемены. Пользуясь его сведениями, мы лечили животных, делали иногда серьезные операции, спасли свой рогатый скот от чумы, которая свирепствовала в окрестностях, производили разные опыты с домашней птицей, впрочем, довольно неудачные, и даже задумали культивировать новый сорт ржи с двойными колосьями, случайно найденной мною в поле.

 Более удачные опыты я проделывал с мериносами, увеличивая их рост, количество и качество шерсти. Равным образом, подбором племенных животных, я выводил для верховой езды неутомимых, быстрых и сильных полукровок с помощью кровей арабской, персидской породы, донских казачьих лошадей, заводов казенных и гр. Платова. Выращивал я таких могучих и быстрых рысаков, пользуясь казенным заветом гр. Уварова и потомством знаменитого "Бычка". Умные и добрые животные доставляли нам истинное удовольствие, без устали несли наш экипаж быстрою рысью на расстоянии двадцати и даже сорока верст.

  Приехав однажды в имение Воейкова Чембарского уезда Пензенской губернии для покупки верховой лошади, я осмотрел весь завод, пасущийся в поле и стоявший в конюшнях. Красавцев было много, но я был поражен, когда вывели жеребца золотой масти. Его средний рост, арабская кровь, смелый и умный взгляд, бодрость движений, правильность линий и гармония всех частей меня до того поразили, что я не хотел видеть других лошадей, чтобы не сгладить впечатления этой красоты. Несколько раз, с разных сторон, осматривал я чудного коня и просил продать его мне, думая о том удовольствии, какое он доставит мне, когда буду ездить на нем, и какие чудные будут дети от него у моей Черкешенки.

 Посмотрели в заводскую книгу и объявили, что красавца зовут "Куплет" и что он не продается. Опечаленный, я возвратился домой, ничего не купивши. Днем и ночью я видел перед собою этого красавца. Через неделю приезжает нарочный из завода Воейкова с запиской от управляющего, который извещал, что мне отказано по ошибке и что "Куплет" может быть мне уступлен за 75 рублей. Такая дешевизна меня поразила, и у меня мелькнуло подозрение, не желают ли меня задобрить на всякий случай взяткой, так как в то время я был предводителем дворянства.

 Я отказался от покупки, а потом до меня дошли слухи, что будто бы я жестоко ошибся в достоинствах "Куплета" и что конь совсем плохой. С завода еще два раза предлагали мне взять его, но я остался при своем решении и при том же мнении в достоинствах "Куплета".

 Впоследствии моя оценка оправдалась. "Куплет" был куплен для завода знатоком и любителем великим князем Николаем Николаевичем старшим.

 С невыразимым удовольствием, по прошествии почти сорока лет, я вспоминаю то приятное ощущение, когда, покоясь на спине своей красавицы Черкешенки, плавно, едва покачиваясь, проезжал я крупной рысью десятки верст или носился вскачь с такой быстротой, что ветер свистел в ушах. Вспоминаю и умного жеребца "Мальчика", "Атамана", выдрессированного так, что он бегал за нами или радостно летел ко мне с поля на выстрел из пистолета, а также рысака "Чистяка" и прочих друзей своей деревенской жизни.

 Моя девятилетняя дочь Лена нередко сопровождала меня верхом в моих прогулках по полям и смело прыгала через препятствия. С этого времени в ней зародилась любовь к благородному животному, и она сделалась неутомимой наездницей.

 С каким удовольствием бывало ездили мы -- я и Е. А. Лансере -- на донских скакунах. Как он внимательно их изучал на всех аллюрах.

 Невольно вспоминаю, когда приехал в Моршанск, я увидел маленькую лошадку из воска работы гимназиста Лансере, которую дедушка его берег и с гордостью всем показывал. В работе был ясно виден большой талант. Года через три случилось так, что этот самый юноша, уже студент, приехал к нам со своими двумя сестрами и привез вылепленную им восковую группу, изображавшую Руслана, везущего на коне уснувшую Людмилу. Группа была хороша. Лансере, предполагая выставить ее в Академии, желал знать о ней мое мнение. Она простояла у меня в кабинете целый день и кроме похвалы Лансере от меня ничего не слышал. Но он видел, что я с ним не совсем откровенен, и просил, чтобы я, не стесняясь, высказал свои замечания. Жаль было юного художника, я боялся, что, согласившись с указанными недостатками, он может охладеть к работе, а переделать ее не было времени, так как срок представления в Академию был очень мал. Наконец я уступил желанию Лансере и указал на некоторую неловкость положения Людмилы и на то, что его фигуры недостаточно выяснены и что можно принять Руслана за простого воина, везущего спящую девушку. К этому я добавил, что вообще художник должен выразить задуманный сюжет настолько определенно, чтобы каждый его понял, не прибегая к догадкам о том, что изображено.

 Юный художник выслушал меня внимательно, согласился с моими замечаниями, решил сломать работу и обещал завтра же все исправить, но задумался над тем, как выразить, чтобы для всех было очевидно, что группа представляет собою Руслана и Людмилу. Я посоветовал ему прежде всего поставить группу на пьедестал, который должен быть непременно в русском вкусе, по сторонам пьедестала сделать плоские рельефы с изображениями сцен из той же сказки. Рисунок пьедестала и его орнамент я обещал составить, после чего мы разошлись на ночлег.

 На другой день Е. А. сидел у себя с утра и работал, я сочинил пьедестал, который сестры Лансере (Евгения и Элеонора) перечертили начисто. К вечеру Е. А. принес прекрасно исполненную работу, а дня через два он выехал в Петербург для окончательной отделки группы на выставку. Группа была принята Академий и одобрена. С этого момента имя Лансере стало известно публике, тем более что великий князь Константин Николаевич купил группу, и она была доставлена во дворец. Но, к сожалению, она исчезла оттуда, и я через несколько лет увидел ее на рынке Апраксина двора.

 В следующее лето Лансере прислал мне со своими сестрами в подарок прекрасную восковую группу, изображающую возвращение крестьянина с пахоты, сидящего на лошади. {К сожалению, группа эта при пожаре сгорела.}

 Упомяну кстати, что Лансере, пользуясь тем, что у меня жили тогда приглашенные татары для делания нам кумыса, вылепил кобылицу с татарином. Впоследствии я сделал ему заказ группы, довольно значительной величины, которая изображала "Запорожца, отнявшего у турка лошадь". Группа была отлита для меня в четырех экземплярах, собственноручной чеканки Лансере.

 Неожиданная весть о преждевременной кончине образованного, талантливого и милого человека глубоко опечалила меня.

 Кроме удовольствия, охота за хищными зверями представляет существенную необходимость, и следует государству поощрять любителей и помогать им деньгами, так как содержание охоты стоит дорого, следует устраивать товарищества охоты и их распространять. Вред, наносимый волками, громадный. Мне удалось на моей земле осмотреть волчий притон, где происходили у них сборища и игры детенышей. Это была полянка, вся усеянная костями животных, птиц и перьями. В моем луговом пастбище, которое сдавалось гуртовщикам, в одну ночь было зарезано волками более ста овец. Волки, забравшись в стадо, в остервенении губят столько животных, сколько поспеют, а уносят с собой и съедают сравнительно не многих.

 Березовый лесок мой стоял на сыром месте, кусты и тростник давали волкам удобный притон, лесок примыкал с одной стороны к речке, а прочие его стороны были обращены к полям. Во время вечерних прогулок в экипаже, около этих мест постоянно попадались волки, отправлявшиеся на добычу в одиночку или один за другим следом.

 Однажды, во время уборки сена, близ березняка крестьяне увидели стаю волков, вышедших из кустов, подняли крик, и волки бросились лощиной к хлебным полям. Я обещал заплатить за каждого убитого или загнанного волка охотникам, которых оказалось достаточно, и они, вскочив на лошадей, поскакали вдогонку волкам. Старые ушли, а молодых волчат в количестве тринадцати загнали ко мне в усадьбу и разладили в устроенные для того клетки. Крестьяне получили обещанную награду, волчат подкармливали, а матери их в сумерки подходили к усадьбе и воем перекликались со своими детенышами.

 Такая удачная ловля волков не обошлась мне даром. Вскоре, среди дня, на крик кучера выбежали люди за ворота усадьбы и увидели, как волк спрыгнул со спины красивой, любимой детьми ослицы и убежал в поле, а у ослицы, как оказалось, на шее был вырван огромный кусок мяса. Бедная ослица пала в тот же день, а другая ослица и осел убежали из усадьбы и были найдены в Тамбовской губернии.

 Дерзость волков доходила до того, что они заходили в сад и ночью изгрызли дверь в сенях садовой избы, куда садовник запирал свою собаку.

 1903.