X. Освобождение моего пресса из-под ареста. Новая болезнь дочери и счастливый ее исход.
Настала осень, короткие дни и бесконечные вечера, овинная молотьба, вечерние завыванья волков и длинные, темные ночи... хотелось отдохнуть от хозяйственных забот и труда и пожить в другом мире, в мире духовном, порисовать, заняться гравировкой, а пресс стоит во флигеле, запечатанный двумя печатями... Как глупо! Как освободить моего ни в чем неповинного друга.... Я написал письмо отцу, описал подробно историю с прессом и просил его переговорить с Министром внутренних дел. Отец не замедлил ответом, но заявил, что не желает разговаривать с Валуевым и иметь с ним какие-либо сношения.
Пришлось действовать самому. Желание работать побуждало меня предпринять что-либо, тем более что я был глубоко возмущен бессмысленным распоряжением. Мне пришло в голову обратиться к князю Г. Г. Гагарину, который хорошо знал меня и в то время был вице-президентом Академии Художеств. Я написал ему письмо и сослался на разговор в Париже с великой княгиней Марией Николаевной, которая была Президентом Академии, видела мои гравюры и выразила желание, чтобы я продолжал гравирование офортом, так как этот способ был заброшен Академией. Кроме того, я написал письмо Марии Николаевне, этой замечательно умной и простой в обращении великой княгине, и представил в надлежащем виде глупость местной администрации, которая причислила мой гравировальный пресс к типографским станкам и запечатала его, предполагая возможность печатанния на нем возмутительных листков и фальшивых Манифестов, рассылаемых в то время повсюду. При этом я упомянул, что, если бы даже возможно было печатать на прессе подобные листки, то я, считая такой поступок подлым, никогда бы этого не сделал.
С первой же почтой князь Гагарин ответил мне, что доложил великой княгине о моем деле и получил от Ее Высочества ответ, что она вечером увидит на дворцовом балу Валуева и сама с ним переговорит.
Со следующей почтой получил я опять письмо от князя Гагарина, которым он извещает, что Валуев отвечал великой княгине, будто такого распоряжения не давал и что нашему пензенскому губернатору Александровскому послано распоряжение о снятии запрещения с моего пресса с замечанием, чтобы впредь он не смешивал политику с искусством.
Вскоре после того князь Гагарин прислал мне копию с ответа пензенского губернатора, который писал Валуеву, что никакого распоряжения о воспрещении мне пользоваться прессом им сделано не было. Выходило из всего этого, что я солгал. Тогда я отрезал одну печать от пресса и отправил ее князю Гагарину, чтобы он показал ее великой княгине как вещественное доказательство правоты моих слов и нахальной лжи губернатора.
Вскоре прибыли ко мне в мундирах исправники и становой пристав, чтобы освободить из-под ареста мой пресс, но оказалось, что недостает одной печати, я объявил им, что снял ее и отправил при письме в Петербург.
Дни шли за днями в однообразной и утомительной работе: в уборке хлеба с полей, молотьбе и пахоте к будущему году. Наступила зима, кончились волчьи концерты в длинные темные вечера, снег покрыл поля, сад и крыши. Домик наш настолько занесло снегом, что крыша его едва была видна. В один из ясных солнечных дней, в тихую погоду, старшая дочь наша Лена, играя на дворе у дома, устраивала из снега дорожки. На другой день она была скучна, жаловалась на головную боль, ничего не ела, а вечером уже появились все признаки тяжкой болезни. Наш домашний доктор Лимберг уложил ее в кроватку и нашел ее положение весьма серьезным. Для нашего успокоения пришлось послать в Тамбов за опытным врачом Триденцовым, который по приезде своем, осмотрев больную, сделал экзамен нашему молодому врачу, допросив, какую болезнь находит у девочки, какие он принял меры и проч., и вполне одобрил все сделанное. У девочки оказалось Брайтова болезнь в весьма сильной степени, и, после долгих совещаний обоих докторов, решен был способ лечения. Через неделю Триденцов уехал. Выздоровление шло медленно в течение всей зимы, но когда наступили теплые и солнечные дни, наша больная стала быстро поправляться.
1903.
Свободное копирование
