К. А. прожил с 1828 по 1852 год в Саранске, где родился и вырос сын его Иван Кузьмич, способный юноша, талант которого к живописи ясно выразился с ранних лет. Отец желал дать ему лучших учителей, чем он сам, и, возлагая на него большие надежды, рассчитывал со времени передать свою школу в его руки. Он написал просьбу в Академию Художеств и отправил ее 25-го Декабря 1841 года.
Просьба эта написана таким искренним простодушным тоном, и в ней так рельефно выразилась любовь художника к искусству, к семье и своему делу, что я помещаю ее здесь без малейших изменений:
В Императорскую Российскую
Академию Наук и Художеств
От живописца Макарова
Всепокорнейшее прошение
Удостоенный милостивого внимания Академии в 1825 году, наградившей меня 1-го достоинства серебряною медалью, и посвятив живописи всю жизнь мою, я принес ей в жертву ту горячую волю, ту истинную любовь к художеству, которые прежде из состояния рабства, влекли меня к искусству неодолимой силою.
Выпущенный из Арзамасской школы г. Ступина и награжденный от него свидетельством, которое при нем в подлиннике представляю, я, желая быть полезным моим соотечественникам и любезной родине, определился учителем рисования в Саранское уездное Училище 1828 года мая 1-го, где и награжден чином губернского секретаря 1831 года мая 1-го дня.
Обремененный большим семейством, тревожимый крайностью и чувствуя, что кроме обязанности службы есть другие обязанности, святейшие, могущественные, я оставил службу, трудами снискивая пропитание себе и семейству, занимаясь преимущественно иконописанием. Смею сказать, что более пяти уездов, к Саранску прилегающих, в храмах мною украшенных приносят Подателю всех благ теплые мольбы свои. Но и тут, лишенный всех средств, разъединенный с художественным миром тяготою обстоятельств, я должен был поочередно быть архитектором, и плотником, и маляром; творить новые разнообразные образцы, всюду являться новым и изящным, для того чтобы с простыми работниками дать храмам то веление, ту красоту, с какими должен возноситься дом Бога Живого.
Не буду лгать, ежели скажу, что среди этих тревог разъездной жизни, отрывающей меня от того, что любил всею силою сердца и воли, среди этой размалеванной нищеты, я жил день за день отыскивающий себе насущную пищу для того, чтобы дать пропитание больной жене и восьми малолеткам. Бог чудно помогал мне, вливая мне в искусстве свою святую помощь, крепость и силу, необъяснимую условиями человеческими. Я жил искусством и для искусства, и широко разметывалась потребность души моей в горячо исполняемых созданиях, и во всех их я думал или по крайней мере хотел осуществить тот высший луч света, который проникал в мою душу и который, может быть, увы, только освещал и согревал ее одну, не изливаясь в произведениях руки моей.
Но, гордый искусством, которого я был жрецом, сколько раз в тишине храмов, мною созданных, молил я Его, своего Творца, он не оставил детей своих, пусть бы избрал Он меня очистительного жертвою их счастья, и Тот, для кого с такой теплой любовью, с такой искреннею молитвою воздвигал я дома, Тот внял жаркой мольбе моей, послал мне в старшем сыне помощника и надежду.
По примеру знаменитого моего учителя, я в Саранске учредил небольшую школу живописи. Не один, а многие из мальчиков, ко мне отданных, вынесли из мастерской моей ежели не полное искусство, то по крайней мере крайнюю любовь к нему, жажду знания и тот дух трудолюбия и истины, которые, ежели смею так выразиться, есть удел художников.
И тут, среди этих малюток, среди красок и полотен, возрос мой сын, моя надежда, упование семейства, которому он должен заменить меня, ежели Всевышнему угодно будет отозвать меня к своему Горнему Престолу. С истинною отеческою любовью смотрел я, как в юноше росло и крепло стремление к знанию, любовь к искусству, ко всему, что есть благо и прекрасно. Опытностью моею и, можно сказать, горькою опытностью лет и труда я старался умерять порывы юношеской души его, запрещая ему изливания в юношеских фантазиях, беспрестанно повторяя, что верность рисунка, верность своей идее, строгость вымысла -- есть первое условие художника. Юноша сердился, но исполнял мою волю безропотно.
Теперь, когда ему девятнадцать лет и свободная мысль так часто уносит меня вместе с ним к берегам Невы, чтоб там, в стенах здания, вами, гг. члены Академии, обитаемого, ознакомиться с вековыми созданиями искусства, впитать в себя воду живу тех благотворных источников, которые с таким обилием изливаются в произведениях великих мастеров и учителей, но куда пути заграждали и заграждают ему и мне недостаток способов. Теперь говорю, поддерживаемый той нездешней силою, о которой я говорил выше, и сверх того отеческою любовью, я решился представить на суд Академии труды моего сына. В этих картинах судьба моя, его, всего моего семейства. Да осенит свыше вас, гг. члены Академии, тот дух любви и милосердия, какие проповедал Божественный Учитель, и да внушит вам мысль тех страданий, которые я перенес как художник и как человек и которые ожидают и моего сына, ежели труды его не увенчаются желанным успехом.
Все, что для него смею просить я, так это звание свободного художника. Поддерживаемый этим лестным названием, он усугубит свои силы, чтобы оправдать его, сделаться достойным вашего милостивого внимания, достойным тех трудов и той святой обязанности, которая переходит на него в лице его семейства. Но так как он записан в податном состоянии в Саранском мещанстве, то и этой милости смею надеяться от великодушия Академии.
Исполнившему свою обязанность, как отцу и человеку, мне остается еще просить Академию, как художнику, не отвергнуть моления моего сына, из которого, как я твердо надеюсь, должен выйти хороший живописец. Не думаю, чтоб меня столько обманывали родительские чувства, чтоб я не мог видеть вовсе начал развивающегося таланта и той любви к искусству, в которой таится зерно всякого знания.
Теперь я сказал все, что хотел сказать. Пусть просьба моя длинна, ее писали руки под голос сердца. Картина перед вами, гг. члены Академии; вам вверяю мою участь".
На это прошение не последовало ответа из Академии Художеств. В следующем 1842 году И. К. Макаров работал с отцом в церкви помещика Григория Александровича Потулова, у которого в это время проживал Дюразуа, иностранец, случайно занесенный в Академию Художеств, а оттуда в Пензенскую губернию. Дюразуа увидел в Ив. Кузьм, талант и советовал Потулову позаботиться о молодом человеке и отправить с сыном Потулова в Петербург. И вот судьба неожиданно облегчила участь Макаровых. Старик отец, снарядив в дорогу своего первенца, отдал ему 400 рублей ас., подаренные его братом Петром Алек. {Брат К. А. Макарова, Петр Александрович, вместе с ним выпущенный на волю, был несколько лет управляющим у богатого помещика Лубяновсого, но при всей свой честности состояния не нажил, а из получаемого жалования помогал семье брата и скопил 400 руб. ас. на воспитание племянника.} на воспитание племянника, хотя у него самого тогда оставалось в столе всего 1 руб. 11 коп. на продолжение дела школы и на жизнь с семьей.
В Академии Иван Кузьмич Макаров скоро обратил на себя внимание Совета и в первый же год своего пребывания в академических классах получил благодарность за рисунок и медаль за это. Профессор А.Т. Марков, принимая во внимание положение своего ученика, выхлопотал денежную субсидию его семейству, а за хорошую подготовку юноши, за успехи и прилежание его в Академии Совет подарил ему гипсовые головы и статуи для школы в Саранске. При этом никому из Членов Совета не пришло в голову, что бедному человеку, едва существующему своим трудом, не достанет средств отправить полученный подарок по назначению. В те времена внутри России не было железных дорог, такую громоздкую тяжесть, как статуи и гипсы, приходилось отправлять за тысячу верст на лошадях. Много было хлопот И. К. и много пришлось трудиться, чтобы заработать деньги на эту отправку.
Свободное копирование
