В России - 14

V. Болезнь детей и смерть сына. Выезд из деревни в Пензу. Арест моего пресса.

Мало-помалу имение мое приводилось в порядок. Я отделил усадьбу от дороги и крестьян глубокими и широкими канавами, которые засадил живою изгородью, родники были расчищены, где возможно, количество колодцев увеличено, вместо одного прудка явилось три пруда и один для крестьян, и в пруды пущена рыба. К домику сделана пристройка, поставлен особый флигель, выстроена кирпичная кухня с баней и прачечной, увеличены амбары, конюшня, скотный двор и сарай, сделана изба с сараем для птицы и проч., к крестьянскому наделу прирезана земля церковная, взамен бывшей среди господской пашни. Молодой разбитый нами сад радовал своею свежей зеленью, запели в нем птички, образовалась в саду искусственная речка с ключевой водой и устроено купанье.

 По-видимому, все предвещало нам тихую жизнь и покой; но судьба распорядилась иначе. Явились в окрестности горловые болезни, и наши дети, сын и дочь, заболели одновременно дифтеритом горла. Помощь доктора, которого я вызывал из Моршанска, оказалась бессильною, и сын наш Юрий скончался. Схоронив малютку, мы ожидали кончины дочери. Свет стал не мил нам, но дочь была спасена, и мы решили с наступлением зимнего пути отправиться в Пензу, где жил мой брат и где были доктора, чтобы окончательно восстановить здоровье дочери и удалить жену от постоянного напоминания постигшего ее удара, где каждый шаг напоминал Юрочку: его игрушки, скучающая без него собачка, ночной сторож, затворяющий ставни в непогоду, которого так пожалел умирающий ребенок, глядя на темную звездную ночь.

 Настал день выезда. Усадив жену с дочерью в возок, я сел на козлы, чтобы избавить их от ухабов и для понуканья ямщиков. Проехав 200 верст, мы через сутки благополучно прибыли в Пензу.

 Смерть любимого, милого ребенка, нанесла мне первый удар в сердце, и я думаю, что тот, кто не испытал такой потери -- не знает настоящего горя. Так думал я в ту пору и чувствовал ежедневно -- не один год. Я старался искусственно отвлечь себя от постоянно ноющего во мне чувства занятиями, чтением, беседами и даже театром. Но и во время развлечения горе всплывало и я сам себе становился гадок, особенно тогда, когда привозил в театр жену, почти обезумевшую от потери сына. Однако время, эта неотразимая сила, взяла свое. Горе стало утихать, его затянул жизненный путь, и только иногда являются грустные воспоминания, как пузыри над болотом, и исчезают.

 Какой поддержкой был бы теперь сын нам -- старикам, а иногда приходит на мысль и то, что увлеченный безумным движением молодежи, быть может, и он попал бы в число тех честных горячих юношей, жизнь которых покончилась в ссылке или на виселице, и которых оплакивают семейства.

 В Пензе я прожил не больше месяца. Благодаря перемене воздуха и постоянному наблюдению доктора, здоровье моей дочери настолько поправилось, что, оставив ее и жену на попечении брата и его домашних, я вернулся в Аршуковку, чтобы окончить молотьбу и заняться продажей хлеба.

 Проводя ежедневно время с утра до вечера в наблюдении за работами, я приходил домой усталый, умывался от молотильной пыли, проверял счеты, занимался проектами, совещался с сельским старостой, толковал со своим старостой и садовником о назначении работ на следующий день.

 Работы и занятия отвлекали мои мысли о понесенной потере, но тяжело приходилось, когда я оставался один с грустно смотревшей на меня собачкой, тосковавшей о своем маленьком умершем хозяине. Детские игрушки живо напоминали об отсутствии семьи, и мне постоянно слышались стоны, кашель и хрипота то того, то другого ребенка. Сон был плохой, и я упивался своим горем и галлюцинациями, которые нередко доходили до того, что я видел детей говорящими со мной или матерью. Я чувствовал такую пустоту в разлуке с семьей, что у меня явилось томительное желание слышать в действительности детские голоса, видеть около себя живых людей. Я перевел из кухни повара с женою и ребенком к себе, чтобы нарушить окружавшую меня мертвую тишину.

 Между тем дифтерит в деревне не унимался, помощи ждать было не от кого, и я должен был запастись в Пензе лекарствами, чтобы помогать крестьянским деткам. При отсутствии доктора и фельдшера, мне пришлось самому смазывать в горле налеты, делать компрессы, поить чаем и наблюдать, чтобы больных не выпускали из избы до выздоровления.

 Вообще в Аршуковке всякого дела было у меня достаточно, кроме того приходилось часто ездить то в Моршанск за 75 верст для продажи хлеба, то в Пензу для свидания с семейством. Иногда являлось желание рисовать или гравировать острой водкой, запас материала был достаточный, переустановлен, и я ждал только окончания неотложных дел, чтобы на досуге заняться работой -- но этого я был неожиданно лишен. По распоряжению губернатора Александровского явился ко мне становой и запечатал пресс двумя печатями, взяв с меня подписку о ненарушении этого запрещения, под угрозой страшной ответственности. Первое время я отнесся к этому распоряжение равнодушно, но когда приходила охота заняться гравированием, брала досада и было обидно такое нелепое вмешательство полиции в мою частную жизнь.

  1904.