Покончив для "Основы" что следовало на 1862 год, я сдал редактору всю работу и весною выехал с семейством на житье в Пензенскую деревню Аршуковку, доставшуюся мне и брату Александру. Имея почти отвращение к хозяйству, я, однако же, не хотел приехать туда полным невеждой и подготовил себя теоретически, прочитав все, что мог достать по сельскому хозяйству. Отец мой отправлял свой дормез в Москву, и я, поставив его на платформу железной дороги, уселся в нем с женою и детками, и таким дешевым способом торжественно отправились мы из молодой столицы в старую белокаменную Москву, где поэтично носятся "стаи галок на крестах", а в действительности разыскивают пишу в зловонии помойных ям, так как не думаю, чтобы они летали стаями над Москвой, наслаждаясь только видом. В этой столице -- не в сердце, а в брюхе России -- был русский дух, тут Русью пахло: пирогами, капустой, постным маслом. Но и тут шестидесятые годы пробудили жизнь.
Был прекрасный солнечный день, когда мы подъезжали к меже нашего имения и были встречены старостой и полевым на деревенских лошадках, и они сопровождали нас до скромной усадьбы, где на крыльце ожидал нас управляющий-немец. Тут мы поселились надолго, и тут началась другая жизнь, которая тоже относится к воспоминаниям шестидесятых годов, но жизнь далеко не художественная. Я погрузился тут в жизнь хлебопашца, жизнь провинциальной глуши, жизнь русского дворянства и земства.
Свободное копирование
