Осенью мы переехали в столицу на Васильевский Остров, где набережную украшали "сии огромные сфинксы, привезенные из древних Фив в Египте, во град Св. Петра". Поселились мы в новой квартире, но работа моя была та же, старая. Я гравировал по-старому для "Основы", писал и печатал с Никитой, который иногда страдал до крика от мучившей его болезни, и мне приходилось оставлять работы и за ним ухаживать. Никита любил детей моих, и они с ним часто играли; няньки у нас не было, и мать несла одна всю тягость и удовольствие ухода за ними. Однажды Никита пришел ко мне недовольный и говорит: "Лев Михайлович, прикажите Юрию Львовичу (он так всегда звал моего пятилетнего сына), чтобы он не называл меня Никиткой; ведь ни вы, ни Ольга Степановна, ни прежние мои господа не называли меня Никиткой. Какой я им Никитка". "Хорошо, хорошо Никита, но ты не должен обижаться на Юрочку, он этого не понимает; меня зовет иногда папка, сестру Ленка". "Но все-таки, Лев Михайлович, я прошу вас, прикажите Юрию Львовичу так меня не называть".
В этом периоде моей жизни в Петербурге проявилось движение в Польше, вызвавшее открытые манифестации. Однажды собралась большая толпа народа на Невском проспекте в Католической церкви для слушания панихиды по убиенным в Варшаве; затеялась также панихида по казненным в 1826 году декабристам; поднялись студенты, недовольные введением новых для них правил. Движение в Польше вырастало и приняло размеры серьезного восстания, которое было подавлено пушками палачом M. Н. Муравьевым и суровыми мерами кн. Черкасского и К. {Очевидно, имеется в виду вел. кн. Константин Николаевич, назначенный наместником Царства Польского.-- Примеч. ред.}
Панихида по декабристам кончилась ничем, так как собралось в Исаакиевском соборе всего насколько человек. Студенческая история, как известно, кончилась более серьезно. Забранные студенты, в количестве 400 человек, отправлены были в Кронштадтскую и Петропавловскую крепости. Там их кормили и держали без особых стеснений. Они собирались в казематах, говорили речи и для развлечения сочинили оперу, которую разыгрывали с увлечением и в ней со смехом пели о свободе. Эту увлекающуюся молодежь сожалели все.
В числе вольных слушателей университета, заключенных в Петропавловскую крепость и замешанных в истории, был Вл. Ив. Чуйко, молодой человек, с которым мы познакомились в Париже, который хотел остаться там хотя бы фонарщиком, лишь бы дослушать курс своего учения, но которого обстоятельства вынудили возвратиться в Петербург. Чуйко нам объяснил свое безвыходное положение и просил содействовать его освобождению, ссылаясь на то, что некоторых освободили по распоряжению генерал-губернатора. Я отправился к князю Суворову, рассчитывая на его доброе сердце, хорошее отношение к юному поколению и с затаенной надеждой на успех по случаю его знакомства с моим отцом.
Явясь в приемную залу генерал-губернатора и спрошенный дежурным, что мне надо, я отвечал, что желаю лично сообщить о том князю. Значительное и разнородное количество просителей выстроилось вдоль стен, и я среди них. В ожидании выхода настала совершенная тишина, отворилась дверь и светлейший князь Италийский, граф Суворов-Рымникский вышел в сопровождении адъютанта. Обходя просителей, как доктор пришедших за помощью в больницу, он высказывал свое решение, которое адъютант, как фельдшер, записывал. "Что вам угодно?" -- обратился ко мне. Я объяснил, что желал бы взять на поруки вольнослушателя Чуйко и просил о разрешении видеть студента Гена. "Вы кто такой?" Я назвал себя по фамилии. "Вы сын Михаил Николаевича?" "Да". "Вас самих надо отдать вашему батюшке на поруки"...
При этом внук бессмертного героя улыбнулся, сказал, чтобы я не уходил и пошел далее, решая просьбы и судьбу простых смертных.
Покончив со всеми, Суворов, окинув взглядом мой пиджак, галстук, штаны и баранью шапку, которую я держал в руках, пригласил меня за собою в свой кабинет, добро и любезно посадил меня и, выслушав опять в чем заключалась моя просьба, выдал записку с дозволением посетить в крепости Гена и о выдаче мне на поруки Чуйко.
Чуйко поселился у нас на квартире, где прожил до выезда нашего из Петербурга в деревню. Впоследствии мы встречались с Чуйко раза два-три в конце шестидесятых годов, когда я, приехав в Петербург, посетил его в устраиваемой им с женою детской школе. Дальнейшая его судьба мне неизвестна; знаю, что он составил себе имя критика, переводчика, писателя и скончался, не дожив старости, в бедности.
Свободное копирование
