В России - 8

III. Редакция "Основы". Веяние Манифеста обосвобождении крестьян. Знакомство с Молоканом.Выезд из Петербурга в деревню.

Собрания в редакции "Основа" продолжались по понедельникам и становились все многолюднее. Журнал обратил на себя внимание своею честностью, самостоятельностью и сочувствием к освобождению крестьян от крепостной зависимости. Явилось сознание, что знакомство с народом необходимо, и сближение было искренно. Редакция кипела жизнью, и ей слали сочувствие от всей Малороссии, с Кавказа, от потомков запорожцев, из Галиции, Болгарии и Польши.

 В ожидании Манифеста и затем при его появлении ясно обнаружились три характерных взгляда, рисующие отношение к делу русской публики. Одни высказывали неудовольствие на несправедливое лишение помещиков их права на земли и личных крепостных, прав, дарованных им и освященных веками, законом и церковью. При этом ссылались на десятую заповедь, которою сам Господь узаконил права владельцев, воспретив посягательство на жену ближнего, на его село, на его рабов, рабынь и прочий скот, сравняв рабов и рабынь со скотом. Это были крепостники до мозга костей.

 Другие помещики были того мнения, что им остается только примириться с распоряжением правительства. Они сознавали, что освобождение крестьян должно было совершиться, так как ничто не вечно на земле.

 Третьи шли навстречу предстоящей реформе вполне сознательно, убежденные в необходимости изменить положение крестьян, и готовы были для блага государства жертвовать состоянием, покоем и взять на себя тяжкий труд. Это были люди образованные, честные и с широким государственным взглядом.

 Наконец, были и такие люди, старые и молодые, которые и до этого и теперь не мирились со своим положением рабовладельцев. Они с радостью встретили Манифест об освобождении и, где только могли, ратовали против крепостного рабства. Отрадно было видеть их чистые души, которые не только охотно мирились с лишением части своей собственности, но если бы потребовалось, то охотно принесли бы в жертву все, что имели, лишь бы позорное рабство было уничтожено. Таких людей было, конечно, меньшинство, но это меньшинство было предано новому делу до фанатизма -- это была сила, и сила серьезная.

 С появлением Манифеста об освобождении крестьян ожидали народных беспорядков в Петербурге и повсюду, упуская из виду, что ничтожное количество помещиков не в состоянии сделать что-либо, и рабы при своем освобождении не станут отстаивать старых порядков и бунтами накликать на себя новых бед. С уничтожением крепостного права было уничтожено главное колесо, которое приводило в движение остальной механизм государства, и неминуемо должен был измениться весь строй сложной машины. Так и случилось: пахнуло свежестью на жизнь, преобразования следовали одно за другим, и в литературе появилась некоторая льгота, сочувствие к крестьянам дошло до несправедливого к ним снисхождения и до враждебности к дворянству.

 Даровитые сотрудники "Основы" знакомили читающую публику с историей, бытом, поэзией и музыкой Южно-Русского народа. Тогда же явилось предложение об основании Южно-Русского Музея.

 До этого разъединение наше с народом было полное; явилось сознание, что знакомство с ним необходимо, и сближение было искренно. С новым течением начала рушиться старая рутина и наступила пора освобождения умов и фантазии в мире искусства. Бывшая в пренебрежении народная песня получила свои права, добросовестно и разумно изученная Серовым. Заговорили о народной архитектуре; авторитет Академии Художеств был поколеблен в умах молодых ее питомцев напечатанной в феврале 1861 года статьей "По поводу выставки в Академии" {"Основа", февраль, "Несколько замечаний по поводу последней выставки в С. Петербурге Академии художеств".}. Сотня оттисков этой статьи была бесплатно роздана ученикам Академии адъюнкт-профессором А.Е. Бейдеманом и художником (бывшим правоведом) кн. Черкасским.

 Однажды я сижу у себя дома и завтракаю с женою и детками. Входит незнакомый человек. Я приглашаю его сесть с нами покушать; он садится, не ест, и в свою очередь предлагает мне написать для "Современника" статью о Шевченко. Не чувствуя себя в силах исполнить эту серьезную задачу, я отказываюсь, отговариваюсь тем, что работаю для "Основы", которая также просила меня об этом и которой хотя я отказа не дал, но просил дать мне время подумать. Просидев у нас и поговорив еще, посетитель простился и ушел. В следующий понедельник вечером, когда я по обычаю пришел в редакцию "Основы", меня спросили с удивлением о причине моего отказа от предложения, сделанного мне Чернышевским; и тогда выяснилось, что посетившей меня человек был Чернышевским. После этого я встречался с ним в редакции "Основы".

 Вскоре после того посетил я вечером брата моего Владимира, жившего в квартире отца; и отец сказал нам, что Чернышевскому предстоит опасность ареста. На другой день утром я отправился к Чернышевскому, чтобы предупредить его о грозившей ему опасности. Чернышевский, засмеявшись своим оригинальным нервным смехом, сказал, что благодарит за заботу о нем, но что он всегда готов к такому посещению, что у него совершенно ничего предосудительного нет.

 По прошествии весьма значительного времени, когда я переселился в Пензенскую деревню, до меня дошли слухи, что Чернышевский взят, а затем приговорен к каторжной работе в Сибирь на шесть лет. После того прошло много времени, и я лично слышал от причастного к делу Плещеева, что он был осужден по документу подложному и тем не менее пострадал, чуть ли не двадцать лет жизни в Сибири за попытку бегства, и затем умер в Саратове в ссылке, без дозволения въезда в Петербург.

 Я продолжал усиленно работать для "Основы" на своей квартире в 11-ой линии Васильевского Острова, гравируя и печатая гравюры с моим слугой Никитой. Работа была нелегкая, требовала немало времени и значительного физического труда. Детки подрастали, их нередко посещал Н. И. Костомаров, шутил и разговаривал с ними. В это же время посещал меня слабенький, с тонкими чертами лица гардемарин, который возбуждал к себе участие как во мне, так и в учителе своем, моем друге А. Е. Бейдемане. Этот гардемарин впоследствии оказался художником большой величины В. В. Верещагиным. Встречаясь с ним впоследствии, они вспоминали моего умершего сынишку Юрочку {К этому времени относится мое знакомство с Молоканом, сообщившим мне по моей просьбе свою рукопись о "Вероисповедании Молокан", которую помещаю в своих "Приложениях".

 В настоящее издание не включена. -- Примеч. ред.}.

 Занимаясь своими делами, мы все были убеждены, что с уничтожением крепостного права народ покоен; но оказалось, что во многих местах возникли серьезные беспорядки, которые начались вместе с объявлением народу манифеста, и в доказательство сказанного привожу письмо отца моего к сестре моей от 15-го Апреля 1861 года.

 "Здесь начали получаться неприятные известия о частных беспорядках в некоторых губерниях, самое большое было в Пензенской губернии в имении графа Уварова. По телеграмме тамошнего губернатора видно, что несколько тысяч крестьян гр. Уварова совершенно вышли из повиновения и оказали явно неуважение местным властям. Для вразумления их была послана рота солдат, которую крестьяне прогнали и при этом взяли в плен исправника, стряпчего, одного юнкера и двух солдат, которых держат под караулом, а на исправника надели кандалы. Эта победа, одержанная ува-ровскими крестьянами, привлекла к ним и крестьян соседственных имений. Вследствие чего флигель-адъютант, который привез манифест, отправился на театр войны с двумя батальонами, и открыта пальба. Губернатор тоже при войске. Чем и как кончилась эта свалка, еще неизвестно. Меня очень огорчает это событие, да и беспокоит: ведь Аршуковка в близком соседстве с имением Уварова. Управляющей Аршуковки на четвертый день после обнародования манифеста писал мне, что крестьяне спокойны, но недовольны положеньем, потому что были убеждены получить разом и полную свободу, и всю землю своих помещиков. Неблагонамеренные люди уверили их, что вся земля будет отдана в их владение, а помещики останутся на жаловании...

 После этого глупого убеждения очень понятно, что им не нравится настоящее положение, и особенно обязательный труд еще на два года".

 Вскоре после этого письма отец мой вновь писал сестре 4-го мая 1861 года.

 "В Пензенской губернии посредством ружейного огня усмирили смуты. Убитых и раненых довольно много, но самозванец Константин Павлович скрылся. Из моих крестьян нет ни убитых, ни раненых, но двух захватили на месте свалки и шестерых требуют к следствию. Чембарского уезда исправник и еще два чиновника протерпели различного рода истязания и были уже предназначены к виселице, но рано утром, в назначенный для этой казни день, подоспело войско и начался бой. Только это спасло несчастных. Хотели тоже повесить и отлично-доброго священника моего прихода. Из официальных сведений видно, что начали появляться самозванцы. В Казанской губернии Царь Антон Ульрих, которого расстреляли, в Черниговской посажен в острог вел. князь Михаил Николаевич, в Тверской бродит вел. князь Константин Николаевич, а в Саратовской -- и Александр II, с бородою, в красной рубахе и голубая лента через плечо. Очень жаль, что еще не нашли Константина Павловича, который так много набуянил в Чембарском уезде".

 Я могу достоверно сказать о факте, происходившем как в этой самой Аршуковке, так и в окрестностях ее, куда я приехал весною 1862 года, следовательно, через год после происходившего там бунта.

 Началось дело, как передавал мне наш приходский священник села Покровского (Чембарскаго уезда, Пензенской губернии), с того, что благочинный, получив венчики, возлагаемые покойникам на головы, отправил их по церквам. Посланный, заглянув в сверток и увидя там листы, разукрашенные золотом, вообразил, что это ему даны золотые грамоты о воле, которые он должен разнести священникам для объявления их народу. Этот слух облетел окрестные села и деревни, и народ требовал прочтения не того непонятного для них и написанного официальным языком Манифеста, который был им прочтен в церквах, а той настоящей золотой грамоты, разосланной Царем и которую попы, в соглашении с помещиками, утаивают. Смута началась с села Высокого, лежащего 12 верст от нашей деревни Аршуковки, охватила эту деревню, затем разлилась по соседству в селах Покровском, Алексеевке, Ершове, деревне Соседке и в огромном имении гр. Уварова -- Чернышове с его селами и деревнями, так что поднялось все население на пространстве более чем 100 000 десятин. Крестьяне повсеместно разъезжали со значками, везде расставлены были их караулы и пикеты. Становой и исправник едва спаслись от народа бегством; попы, управляющие и приказчики бежали в Моршанск и Чембар. В селе Высоком появились самозванцы -- великий князь Константин и граф Орлов, которые распоряжались движением. Сильная военная команда с генералом Дренякиным во главе явилась для усмирения, но крестьяне не верили, называя самого Дренякина самозванцем, пока не было сделано несколько уже не холостых выстрелов на воздух, а выстрелов действительных, уложивших ближайших смельчаков, и за которыми следовали экзекуция и ссылка несчастных. {По заступничеству отца моего, шесть человек нашей деревни, наказанные в числе выдающихся деятелей, не были сосланы в Сибирь и оставлены в Аршуковке.}

 Народ был усмирен, утих, но все-таки продолжал верить, что настоящую волю, которую им дал Царь, оповестив золотой грамотой, им не прочли и скрыли. Я спросил одного старосту, очень умного, родом из упомянутого мною села Высокого, как он и народ верит, что с детства им известные повар и кучер помещика Кожина могут быть -- один в. кн. Константин, а другой -- гр. Орлов, уполномоченные Государем. Староста мне ответил: "Знать-то мы их знаем с детства, это правда, но кто же их знает, кто они действительно: один говорит -- я князь Константин, а другой -- я граф Орлов".

 Не напоминает ли это Пугачева, которого, без сомнения знали близкие ему люди? Пугачев был пойман и предан жестокой казни, а эти князь Константин и граф Орлов были тайно вывезены из Высокого в возах сена и скрылись неведомо куда. Не следует упускать из виду, что в Пензенской губернии имена Пугачева и даже Стеньки Разина сохранились в памяти народной.

 Вера в действительное существование золотой грамоты, дарующей широкую волю и равномерный надел крестьянам с помещиками, долго таилась в умах крестьян. Я был рад, что люди из народа со мной об этом говорили и я мог доказывать, насколько они заблуждались и внушить недоверие к тем темным личностям, которые уже в бытность мою в деревне, разъезжая по селам и деревням, разбрасывали фальшивые Манифесты, смущая народ и подводя его под страшную ответственность, сами подло скрывались.