В России - 7

II. П.А. Кулиш.

 Говоря об "Основе", невольно является потребность сказать что-либо о деятельном ее сотруднике и близком мне тогда П. А. Кулише.

 Из моих "Воспоминаний прежних лет", напечатанных в "Вестнике Европы 1900 года", сказано о нем мало. Умный и трудолюбивый казак, добившись высшего образования, он проложил себе почетную дорогу к кафедре, и Киевский университет отправил его за границу. Но до границы он не доехал, был арестован вместе с Белозерским, Костомаровым, Гулаком и Шевченко, посажен в крепость, а затем сослан на житье в Тулу, без права выезда.

 В ссылке Кулиш, только что женившейся на сестре В. М. Белозерского, зарабатывал средства к существованию печатанием статей и этнографического материала в различных журналах; но подписывал свои работы чужим именем. То были малороссийские исторические думы, собранные в последовательном порядке, история Украины и проч. В начале пятидесятых годов ему дозволено было приехать в Петербург, а затем и жить тут, чему способствовали тогда еще молодые и симпатичные люди А. Н. Маркевич и Н. Я. Макаров благодаря своему родству с добрыми стариками членами Государственного Совета Александром и Демьяном Васильевичами Кочубеями. В это самое время познакомился я с П. А. Кулишем.

 П. А., пользуясь дозволением писать и печатать под своим именем, вскоре издал свой капитальный труд "Записки о Южной Руси" в двух томах и исторические романы "Чорна Рада" и "Михайло Чернышенко".

 Мое сближение с Кулишом становилось все теснее и сердечнее; я встретил в нем полное сочувствие к моим первым юношеским трудам при изучении истории и этнографии южнорусского края.

 Я увлекался народной поэзией, восторгался стихами Шевченко и, изучая жизнь народа, скорбел душой, глядя на страдания угнетенных крепостных и безграничную власть и произвол помещиков. Шевченко в то время был в ссылке, и бывало, когда доходили до нас какие-либо вести или стихи этого бедняги, мы восхищались поэзией загнанного, но не задавленного народного Кобзаря и глубоко жалели его.

 С прощеным Шевченко, но все еще томившимся в казармах у Каспийского моря, Кулиш находился в дружеской переписке, высылал ему свои сочинения и пользовался искренним сочувствием добродушного открытого сердца Шевченко.

 Встреча этих двух друзей была теплая и радостная, они постоянно видались, посещая друг друга; или встречаясь у Белозерских и Костомарова.

 На похоронах Шевченко Кулиш первый выступил в храме по окончании отпевания с речью, в которой, высоко ставя значение умершего, называл его великим самобытным народным поэтом.

 В стихотворении своем, написанном в память друга, которое Кулиш озаглавил "Брату Тарасову -- на той свет", он говорит:

 Заставсь я без тебе

 Круглим сиротою.

 Що жь мини чините.

 Як у свете жити,

 Щобъ души живой

 Не занапастити.

 Речи Кулиша лились щедро не только на похоронах, но при проводах тала Шевченко из Петербурга в Малороссию; говорил он также при поминках в Петербурге в "Громаде", когда собралось до семидесяти человек по случаю годовщины смерти Т. Г. и где было менее малороссов, чем других славянских национальностей. Кулиш называл Шевченко "нашим батькой Тарасом, знаменитым нашим Кобзарем, который, с его самобытным умом и талантом, с глубоким чувством, с победоносною силою слова, так дорог каждому представителю какой бы ни было народности".

 Но впоследствии П. А. Кулиш охладел к своему другу и почитаемому им таланту, к своему "брату и батьке Кобзарю" и даже печатно резко выразился о нем в своей книге "Воссоединение Руси". Поглощенный делами, я не сразу узнал об этом, потому что с 1862 года не жил в Петербурге, и после этого при переселении моем (в 1870 году) в Москву еще виделся с Кулишом и его женой, которые всегда навещали меня и мою семью проездом из Петербурга в Малороссию через Москву.

 Наконец узнал я из частных разговоров и прочел в печати о грубом, недобром и, главное, нечестном отзыве П. А. о Шевченко, отзыве настолько возмутительном, что Костомаров и другие возражали резко Кулишу и осуждали его. Я был глубоко возмущен и огорчен недостойным поступком П.А., который осмелился назвать Шевченко "Пьяной Музой". Я был в таком негодовании, что просил передать П. А. К., чтобы он ко мне не приезжал, что я ему при встрече не подам руки и что между мною и им полный разрыв.

 Я мог и могу не только простить, но и понять противоположный моему взгляд на оценку человека, могу понять и то, что можно человека уважать, ценить, прославлять и потом -- изменить о нем мнение, потому ли что мой кругозор стал шире и я стал иначе чувствовать, или вследствие каких бы то ни было обстоятельств. Но во всяком случае моя совесть, честь, мои прежние отношения не позволят мне издаваться и презирать старого друга, при этом мученика, человека крупного таланта и тем более -- уже умершего. Это был скверный поступок со стороны Кулиша; как решился он после всего писанного им и сказанного прежде о Шевченко назвать его "Пьяной Музой". Мог ли я при этих условиях быть покоен при встрече с Кулишом, и мог ли я подать ему руку?

 Знакомство наше прекратилось; но грустно было мне иногда встречать на улице или видать скромно пробирающегося вдоль стены коридора Славянского Базара в Москве состарившегося, но все еще молодящегося П. А., того, которого я любил и уважал столько лет...

 И не только отношения мои с П. А. были прерваны, но, к сожалению, и с женой его А. М. Смерть Кулиша возобновила до некоторой степени мои отношения с А. М.

 В заключение скажу несколько слов о личности Кулиша, каким он мне представляется теперь. Он был умен, отличался редким трудолюбием, был знаток Южнорусского народа и его истории, знаток языка, имел огромные заслуги, но вместе с тем и большие недостатки. У него было огромное самомнение; сам он был человек очень способный, но не талантливый; он чувствовал это, и затаенная зависть к таланту грызла его, он подкапывал репутацию таланта; хотел затмить Шевченко своими стихами, возомнив себя выше его. Вся его деятельность подвинчивалась желанием выставить себя, отличиться чем-либо, заносчивый и нетерпимый, он не выносил ни малейшего противоречия. Его сильный ум и труд без устали, год за годом, упорный, неизменный, вселили в нем самое высокое мнение о себе, дошедшее до постоянного домогательства встать впереди всех и низвести каждого с той высоты, которой он достиг своими заслугами или талантом, и занять его место.

  1903