Тарас Шевченко родился посреди степей Днепровских, и там с молоком матери всосал любовь к родине, ее преданья, ее поэтические песни. Грустная песнь носилась в убогой хате, качалась убогая коляска, мать прерывала пение... и горячие, сердечные слезы капали на его лицо; мать брала на руки повитого в лохмотья и плелась с ним на панщину, в зной и ненастье.
Подрастая, он слушал уже казацкие песни и рассказы старого деда -- современника, а быть может, сподвижника гайдамака, который выводил перед его глазами кровавые сцены, полные ужаса и отваги.
Все закаливало эту душу. Жизнь его от рождения была наполнена то горем, то драмой, то поэзией. Житейские бедствия были для него не слухом, а действительностью: нищета и жалкая доля преследовали по пятам и его и все, что было ему близко. Поэтическая и действительная жизнь народа нераздельно отпечатлевалась на его душе.
Светлая и беспорочная душа поэта возбудила к себе полное сочувствие, но любовь и дружба к нему жестоко были прерваны...
Оторванный от родины и семейства, заброшенный далеко от друзей, в глуши безотрадной пустыни, он одиноко изнывал, не имея духу взглянуть на свою страшную долю. Так протекло десять длинных, бесконечных лет, десять лет жизни поэта. Эти десять лет были заживо могилой, со всею разлагающею своею силой.
Шевченко никогда не говорил о своих страданиях. Иногда, высказывая какой-либо смешной эпизод из своей тогдашней жизни, он был жалок, лицо его омрачалось гнусными воспоминаниями, которые оскорбляли человека и ставили его в минуты падения ниже животного.
Гробовая сырость, мрак и духота могилы в тех годах его мученичества.
Не достает мужества читать его дневник. Ужаснее, глуше, безотраднее нельзя себе ничего представить. Какое надо иметь доброе, чистое сердце, чтобы не упасть и выдержать до конца. Как не умер он в этой убийственной пытке, долгой, равнодушной. Мучения его своею продолжительностью были ужаснее и возмутительнее всех мучений, которым подвергались герои Украины. В продолжение десяти лет его умерщвляли, душили; он захлебывался в грязи.
...Читатели известного письма Шевченко {В "Народном чтении" No 18.} чувствовали только малую долю безотрадного его существования, едва могли понять, почему он не может рассказывать о себе, но, взяв в руки дневник страдальца, они поймут причину его молчания. {По смерти Шевченко Дневник был передан мне М.М. Лазаревским для прочтения первому; до меня его не читал никто, но интересовались все, и потому мне было желательно дать читателям "Основы" некоторое о нем понятие.} Болит грудь, щемит сердце при чтении каждого слова, запекшегося кровью, и я прерывал чтение этих безотрадных страниц. Строки дневника вызывают стон, вздохи; требуется перерыв, отдых сердцу, спирает в горле дыханье... И это еще наиболее отрадные дни Шевченковой ссылки, когда надежда избавления от пытки уже озарила казарменную могилу. Что ж было прежде, когда теперь страница за страницей, строка за строкой -- только глухой стон, идущее из глубины сердца безотрадное горе... Нигде и тени малейшей радости, все та же могила... слово за словом -- только терзание, нет воздуха, одно и безжалостное людское мучение...
Возмутительна, грустна, безотрадна была жизнь Шевченко в ссылке. Избавление радовало его, но как мучительно оно досталось ему. Какие тоскливые месяцы протекали, день за день, час за часом, пока пришла официальная бумага об его прощении. Бессонница гнала его вокруг укрепления; он метался, мучимый и терзаемый нетерпением. Куда деваться от окружающего его смрада, пошлости, мерзости и бесчувственности. Письма друга растравляли его нетерпение; он собирал в котомку сухари, приготовлялся в дорогу, а его, уже прощенного, все еще гоняли то на работу, то на строевую службу или смотр рьяного батальонного командира. Он плакал, слушая песню несчастного земляка-сослуживца, пел сам, просиживал с рассвета до полудня на скале, выглядывал на горизонте пароход с почтой... Увы... ничего не было. Убитый, изнеможенный, падал он под любимую вербу -- но и сон его не успокаивал. Ему грезились то родина, то друзья, он просыпался... солдатская шинель была на нем, в виду -- казарма. Нередко во сне его душил кошмар -- снились смотры, безнравственные офицеры, товарищи, сосланные за душегубство.
След дикаря-киргиза на песке, чириканье воробьев и прилетающих ласточек, да медный друг -- чайник, отвлекали от снедающей тоски, вызывали призрак жизни, облегчали в этой песчаной пустыне. Уединение было для него величайшею отрадой и милостью, дозволенной ему только в последний месяц, тогда он чувствовал себя счастливее, не видя гнусного грязного человечества. Но не потревожим его свежего праха еще горшими воспоминаниями.
"Невсепуще горе" не изменило его, он остался чист сердцем, он был вполне человек -- во всем значении этого слова. Поэт, гражданин, живописец, гравер, певец -- он везде шел честно и разумно.
Эти дарования совместились в нем столько же на отраду и отдых в тяжелой жизни, сколько и на горчайшее сознание своего безотрадного существования. У другого в жизни можно сосчитать дни горя, у него -- счастливые дни.
Для Шевченко настали светлые минуты, когда, после десятилетней разлуки, он свиделся с друзьями, с родными, с родиной.
Нежная, теплая душа его была благодарна каждому любящему его.
Благодарность за участие не покидала его никогда. Обвиняемый некоторыми в неблагодарности, он был глубоко огорчен этой клеветой.
В оправдание свое он писал: "...пригрезилось, что я освобожден от крепостного состояния и воспитан на счет Царя, и в знак благодарности нарисовал карикатуру своего благодетеля. Так пускай, дескать, казнится, неблагодарный. Откуда эта нелепая басня -- не знаю. Знаю только, что она мне недешево обошлась. Надо думать, что басня эта сплелась на конфирмации, где в заключение приговора сказано: "Строжайше запретить писать и рисовать".
Свободное копирование
