За границей - 90

III.

 ...Да, прошло уже сорок лет с тех пор, как я возвратился в Россию. Вспоминаю это время и объясняю свое тогдашнее душевное состояние событиями, которые перевернули всю мою жизнь. Переписка моя с отцом, хотя и вполне искренняя, не передает того нравственного брожения, какое происходило во мне. Есть такие стороны у человека, которые он скрывает от другого, уважая его личность, не желая оскорбить его или огорчить без всякой пользы для себя. Но когда эта уважаемая и любимая личность совершенно иных взглядов и убеждений, то не может быть полной откровенности; и вы избегаете разговоров, которые могут быть неприятны ей и причинить страдание.

 Таково было мое положение в Париже после возвращения с востока. До поездки своей на восток я был вполне верующим. Но в своих мыслях, бродивших во время путешествия, я уже замечал их несостоятельность и боялся критики разума.

 Однажды по возвращении в Париж я сидел и читал статью Герцена, честный и логический образ мыслей которого я уважал. В статье своей Герцен коснулся сотворения мира. Не помню, где была напечатана эта статья, краткая и сильная; читая ее, я несколько раз останавливался, вдумывался и, стараясь опровергнуть автора, тайно соглашался с ним. Мне казалось нечестным, и я считал трусостью уклоняться от анализа; и этот анализ привел меня к тому, что я беспощадно отбросил то, чему верил с детства; но точки опоры у меня не было, и почвы под собою я не чувствовал. Неизвестность моего бытия, всего меня окружающего охватила меня непроницаемым туманом и долго томила меня.

 Я перестал верить в Божественное происхождение Христа и святую Троицу, в Божественность Библии и Евангелия, в Божественное создание Саваофом мира в шесть дней и отдых его в седьмой от труда и т.д., словом, отрешился совершенно от всего того, что с рождения внушено было мне верою родителей, окружающими и законоучителями. Но мало-помалу я почувствовал себя хорошо, трезво взглянул на все, и так продолжаю себя чувствовать до сих пор и люблю природу не менее прежнего.

 Относительно учения Христа, я не знаю и не могу себе представить ничего лучшего и более высокого; желал бы исполнять его заповеди и желаю это другим. Я люблю личность Христа, верю в бессмертие духа и тела. Все дурное, как и хорошее, развивается -- пускает корни, меняется, но не исчезает бесследно. То же и с телом нашим; и тело и дух бессмертны, вечно были, есть и будут.

 Придя к такому убеждению, я не мог и не считал себя вправе внушать детям своим отброшенные верования и навязывать что-либо. Я желал предоставить им самим развить свой взгляд и свою философию, по мере их развития.

 Приехав с востока, я с полною верою облил иорданскою водою Юрочку, Ольгу и Лену, но вскоре после рождения Лены я перестал верить; поэтому так долго не крестил детей в церкви. Я крестил их, уступив настояниям брата Владимира, Иосифа Васильевича и других близких мне людей. {Юрочка крещен в нашей церкви, когда ему был год и пять месяцев; Лена -- пяти месяцев, оба девятнадцатого декабря 1858 года. Юрочка голенький бегал по церкви.}

 Я считал рутиной и отсутствием здраваго смысла поддерживать взгляд общества на религию, и потому считал своим долгом указывать жене тот вред, который происходит от навязывания детям принятых понятий, парализующих разум и свободу мышления, я не мог действовать в своем семействе против своих убеждений и гнать детей в круг верующих людей, из которого выделился. Против меня были брат Владимир и Иосиф Васильевич, и горячо обвиняли меня в насилии над детьми, в навязывании им своих личных понятий. Но какое значение могло иметь мое единичное влияние против влияния целого общества, целой массы людей, целых государств с их церквами, соборами, крестными ходами, монастырями, книгами и пр.

 Ни Юрию, ни Леночке я не указывал на образа, которых у нас не было; ни на Боженьку, создавшего все и дающего нам хлеб; и, отвергая рутинные объяснения, не давал сам ничего, сознавая, что и дать ничего не могу; и считал честным сознаться в этом. Я считал своим долгом не делать другому того, чего себе не желаешь, помогать каждому чем и как умеешь и трудиться по мере сил; и старался внушить все это моей семье.

 Однако обстоятельства сложились так, что пришлось мне против своих убеждений обвенчаться и окрестить детей, так как неисполнение этих обрядов, кроме оскорблений близких мне, влекло за собой большие неудобства не только в моей жизни, но Ольги и детей. Общество, как и государство, за неподчинение его законам преследует непокорных и мстит им. Нужны тысячелетия, чтобы люди отрешились от навязанных с детства рутинных понятий и развивались независимо от них.

 Другая драма происходила в моей душе по случаю вызова меня отцом в Россию. Отец, указывая на свою старость, положительно отказывался управлять хозяйством после легкого удара, случившегося с ним в Павловке.

 У меня на весах с одной стороны лежала задача быть художником во что бы то ни стало, хотя бы ценой всяких лишений, которые пришлось бы выносить не только мне, но жене и детям. С другой стороны, обязанность, долг чести, принцип нравственный -- заставляли меня оберегать детей ни в чем не повинных и обеспечить их будущность. Конечно, обязанности перед детьми взяли верх над эгоизмом, и я, не докончив начатые картины {Картины были следующие: "Летящая ночь", "Нормандская торговка рыбой", "Явление ангелов пастухам", "Умирающий бедняк смотрит на несущуюся перед ним жизнь" "Поход стрелков", "Покинутая", "Путешествие в степи Египта", "Бандурист на могиле" и проч. Выставка была уже близка, Глез, Жером, Амон и другие советовали кончить, оставалось сделать несколько ударов в "Бандуристе" и "Летящей ночи". Но я уже был не в силах приняться за кисть.}, бросил их в один день и час, решившись оставить художество и сделаться свинопасом, запереть себя от духовного соблазна в деревню, чтобы сколачивать средства для жизни жене и детям.

 В душе была страшная драма. Я почти не ел и не пил, молчал несколько дней, бродя по городу; давили грудь мою подступившие рыдания; и я решил как можно скорее выехать из Парижа.