За границей - 89

II.

 Говоря о Нормандии и времени моего там пребывания, я невольно вспоминаю многое, что касается этой жизни. Перед отъездом в 1859 году из Парижа я отправил две мои картины на выставку с дворником дома и, сделав это распоряжение, уехал в Нормандию, где получил газету от Глеза, в которой меня хвалили и было сказано, что "из работ моих, особенно из картины "Рождество Христово", видно, что я внимательно изучал Рембранта". Такой отзыв мне был приятен, потому что я тогда действительно усиленно изучал Рембранта. В это же время я получил письмо из какой-то редакции, в которой предложили мне выслать ей 200 франков и что за эту сумму с обеих моих картин будут сделаны гравюры и помещены во французском и немецком журналах. Я был возмущен таким предложением и бросил письмо в камин, не отвечая на него; так покупается слава, похвала и популярность некоторыми художниками.

 Меня поразило, что в числе 6000 картин, забракованных жюри, были картины русских художников, удостоенных нашей Академий первой золотой медали и отправленных ею на казенный счет за границу. Это обстоятельство заставило меня ближе всматриваться в технику русских художников, которая действительно отличалась своею рутиною от энергичной и свободной техники иностранных художников.

 Я приезжал на выставку из Нормандии три раза, и посещения эти принесли мне большую пользу. Видеть свою работу у себя в комнате или в мастерской далеко не то, что видеть себя перед публикой, среди трех тысяч художников разного направления и с различными приемами для выражения своей мысли или чувства. Никакая критика не научит художника так ясно и вразумительно, как критика собственных глаз, анализ своей собственной работы, в которую он вложил душу, все свое умение. Ему важно также видеть свою работу среди массы различных мыслителей, художников и поэтов.

 В одну из таких поездок в Париж, когда я спокойно занят был разбором своих и чужих картин, получил я от Ольги письмо с просьбой приехать скорее и избавить ее от докучливого кюре и его друзей.

 Я знал, что католическое духовенство под скромной маской нагло и настойчиво добивается своей цели, и поэтому держался с местным кюре на известном расстоянии, несмотря на его любезные поклоны,-- но знакомства не избежал.

 Все жители деревни были к нам очень внимательны и любили наших детей. Бывало Юрочка, еще совсем крошка, выйдет из дому и забредет к кому-нибудь из соседей; везде его с любовью встретят, приголубят, с ним гуляют и принесут его к нам, веселого, с добрым личиком. Но особенно ласкал его кюре и наша бонна кухарка, дочь хозяина, Мари, искренно преданная католической церкви и ее попам.

 Однажды я встал на утренней заре, когда еще все спали. И, сидя на земле, сажал цветы около стен дома, чтобы сделать сюрприз Ольге и деткам. Слышу, кто-то спрашивает меня вкрадчивым голосом: "Месье, вы, кажется, очень любите цветы?"

 Я оглянулся -- за забором нашего садика стоял кюре и, сняв с поклоном свою широкую шляпу, вступил со мною в разговор; заявил, что он также любитель цветов, и предложил подарить мне очень редкий дорогой цветок. "Взамен вы можете также подарить цветок,-- добавил он,-- я считаю такую мену очень выгодной для обеих сторон и всегда держусь такой системы. Но, месье, извините, я вижу, что вы не так садите эти цветы, простите за замечание, и позвольте мне показать вам, как нужно садить".

 Делать было нечего, пришлось его попросить войти в калитку. Мы раскланялись и вежливо протянули друг другу руку. Кюре оказался знающим садовником и достиг своей цели -- познакомился со мной.

 Мне не раз случалось видеть рано утром несколько кюре, которые сходились с разных сторон и вели между собою беседу в поле. Встречи их были очень аккуратны, в известные дни и часы.

 Кюре познакомился с нами ближе: ласкал Юрочку, выучил нас играть в домино, присылал нам цветы, виноград, фрукты, а с наступлением сумерек мы получали от него за сходную цену вино, которое тайно приносил благочестивый наш хозяин. Вино моложе десяти лет кюре признавал негодным. У него, как и у всех католических священников, жила родственница, которая занималась хозяйством. Он был среднего роста, довольно тучный, краснощекий, губки толстенькие и розовенькие, с приятной улыбкой, ручки пухленькие, голос мягкий и вкрадчивый в разговоре, а в церкви, когда он произносил "Dominus Vobiscom", громкий и внушительный. Относительно разговора о религии он был осторожен; но сообщил нам, что поджидает епископа, служба которого весьма торжественна и интересна, и что народ его любит. Но об епископе говорила с особенным увлечением Мари; и с благоговейным чувством распространялся о нем наш хозяин Бервиль. Получив письмо от Ольги, я должен был покинуть Париж и приехать в Sotteville. Ольга встретила меня рассказом, что кюре привел к ей сперва одного, потом другого, третьего и до пяти католических попов. Когда приехал епископ, то добрая, но глупая нянька Мари представила епископу моих детей, и он их благословил при всем народе. Утром, когда Ольга еще не выходила из комнаты, кюре, не стесняясь, сидел в другой комнате, ожидая ее появления, с другим кюре; и один из них брал мою гармонь-флейту и играл на ней до прихода Ольги; и все они надоедали ей постоянными разговорами о религии. Я, конечно, прекратил эти посещения, хотя и не отказался от тайной покупки десятилетнего вина; но этим и ограничились все мои дальнейшая сношения с кюре.

 Общий характер народа в Нормандии произвел на меня хорошее впечатление, но суеверие и тут было довольно сильно: верили в колдовство, заговоры и т.п. -- хотя меньше, чем в России.

 В Sotteville, например, был крестьянин, который славился умением заговаривать ожог. Случилось, что он заболел, а я ему помог каким-то лекарством, и этим заслужил его расположение. В благодарность он сообщил мне свой секрет, зная, что я скоро уеду в Россию и, следовательно, не отниму у него заработка и уважения, с каким относятся простые люди к человеку, обладающему тайной, которая другому недоступна. Он мне продиктовал заговор против ожога, и я с точностью записал следующее: "Надо дохнуть во всю длину ожога и потом говорить [...] {Пропуск в тексте. -- Пимеч. ред.} (три раза делают то же). До этого не надо, чтобы клали лекарство; а после этих слов кладут вату или повязку и держат, не снимая. Затем нужно прочесть три раза "Отче наш" и сказать [...]".