За границей - 88

XXIV. Через 40 лет.

I.

 Да, прошло 40 лет со времени моего возвращения в Россию. Я сижу у себя в кабинете в Погорельцах, смотрю на портреты, свои эскизы и живо вспоминаю родных, друзей, свое прошлое. Особенно приятно вспоминается жизнь в Швейцарии, Париже и Нормандии, среди чужого, простого и доброго народа. И в Швейцарии, и Нормандии со слезами нас провожали простые люди, и слезы невольно текли у нас.

 Мы не дожили трех лет в Нормандской деревне у Бервиля, предоставив ему право сдать помещение наше кому захочет; и отдали ему все, что там было нами устроено. Старик Бервиль с доброй дочерью Марией (нашей нянькой и стряпухой), другая его дочь, пожилые крестьяне Ватеманы, муж и жена, проводили нас в Veules и усадили в дилижанс. Мы расцеловались с ними и, дружески простившись, уехали в Париж.

 Кроме всей прелести жизни у океана с его дыханием, приливами и отливами, живописностью села, я вспоминаю жирного простодушного фермера, у которого случалось отдохнуть и пить сидр; а также старушку-аристократку с умными глазами и красивыми руками, спасшуюся от гильотины во время первой революции, всегда сидящую в вольтеровском кресле -- единственной вещи, сохранившейся от ее состояния. Она жила в скромной хатке и пользовалась общим уважением. Вспоминаю наши поездки в St. Valeri, в Гавр и Диепп и купанье в океане.

 Помню, однажды поздно вечером, вернее ночью, часов около двенадцати, мы вздумали ехать на другой день в Дьепп, а для устройства этой прогулки я решил обратиться к знакомому крестьянину Ватеману, чтобы нанять у него лошадей. Жил он на противоположном конце большого села. По глубокой дороге между валами, заросшими сплошь старыми высокими деревьями, в безлунную и темную ночь, я шел, никого не встречая, и ни одна собака по дороге не бросалась с лаем на меня, как бывало в России. Отворив низенькую и маленькую калитку, ведущую к зажиточному Ватеману, я вошел во двор и направился к дому. Сени были закрыты деревянной вертушкой в дверях, которые я легко отворил; направо была дверь, ведущая в комнату Ватемана. Я постучал.

 -- Кто там?

 -- Это я, m-re Leone (меня так называли здесь).

 -- Войдите, дверь не заперта.

 Слышно было, как Ватеман чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечу. Я повернул ручку двери и вошел.

 Старики лежали в двуспальной, под балдахином, кровати. Он был в белом колпаке, она в чепчике и чистой кофте; зажженная свеча горела на стуле у изголовья. Добрые и приятные лица выражали испуг. Затем следовал вопрос, не случилось ли что.

 -- Нет, ничего, благодарю вас. Но дело в том, что мы задумали ехать завтра утром в Дьепп; можете ли вы дать нам лошадей?

 -- О да, конечно, я всегда рад служить вам. Утром в шесть часов лошади будут у вас.

 -- Прекрасно. Приезжайте с вашей женой. Я буду готов, со мной поедет жена моя.

 В назначенный час с грохотом подъехала к нашим воротам большая нормандская телега в виде ящика с высокими четырьмя стенками, из которых задняя отворялась и служила дверкой. Телега была с огромными колесами и рессорами, и впряжена в пару высоких здоровых лошадей с лисьими хвостами на лбах; сбруя была с бубенчиками. Ватеман в чистенькой белой рубашке, синей блузе, соломенной с широкими полями шляпе, с бичом в руках весело поздоровался с нами.

 -- Ну что, m-re Leone -- видите, как я исправен...

 Жена его в чистеньком платье и чепце сидела в телеге, как и он, на стуле. Мы тоже спросили себе два стула, третий приставили к отворяющейся дверке, влезли на стул и вступили на просторную платформу телеги. Уселись мы со смехом, поручив наших детей Бервилю и его дочери.

 Осторожно, но бойко Ватеман повез нас по гладкому шоссе, ласково разговаривая с лошадьми; и часа через два или три мы приехали в Дьепп...

 Мы осмотрели город, условились с Ватеманами обедать в гостинице за общим столом и отправились купаться.

 Ольга выкупалась и вернулась в гостиницу, а я, по своему обыкновению, продолжал купаться; плавание мое, как всегда, продолжалось час или полтора. Я уплыл далеко, волны были небольшие, и меня забавляли дельфины. От времени до времени я замечал издали лодку, которая, по-видимому, приближалась ко мне. Признаюсь, на ум пришла мне недобрая мысль, что пока я в воде, мои часы, деньги, платье и белье украдет товарищ этого лодочника, а он меня пришибет веслом, и дело кончится скверно...

 -- Что это вы следите за мной,-- крикнул я лодочнику.

 -- Вы сударь, уплыли очень далеко, а я морская полиция; и счел своею обязанностью не выпускать вас из виду.

 Выйдя на берег, я нашел мои вещи на месте, и отправился в гостиницу, где мы все пообедали с большим аппетитом.

 Невольно вспоминаю я и другой случай со мною, во время купания в Петергофе. Уплыл я с пароходной пристани далеко. Был август, и хотя погода хорошая, но далеко не летняя, и волны были весьма порядочные. Мне хотелось подплыть к тому месту, где стояли военные суда, влезть на видневшуюся плавучую бочку, отдохнуть и вернуться. Любопытного народу собралось на берегу множество -- думали я пропал, так как за волнами меня не было видно. Наконец я доплыл до стоянки судов, но взобраться на огромную крутую бочку, держащуюся за якорь цепями, унизанную железными обручами с большими шапками гвоздей, да еще во время волнения было не легко. Усевшись на бочку, вижу, что мимо меня должен пройти пароход. На пароходе ехал великий князь Константин Николаевич, рассматривал меня в бинокль и проехал мимо; при этом сильно раскачало бочку. Слезать с бочки оказалось еще труднее; но я слез и благополучно приплыл к пристани, где был встречен рукоплесканиями зрителей. Проделка моя кончилась благополучно; но и в голову никому не пришло послать за мной лодку, хотя я мог пропасть в этой грязной финской луже...

 В Дьеппе нам больше делать было нечего, и мы решили вернуться домой. Едем по дороге и видим двух жандармов верхами, которые взглянули на нас внимательно и что-то записали в книжку,

 -- Что это они делают?..

 -- Видите, m-re Leone, они разъезжают по дорогам и отмечают номер, который должен находиться на каждом экипаже, час, в котором они его встретили, а также экипаж, у которого вечером не зажжены фонари. Это хорошо, что они соблюдают порядок...

 Подъезжая к нашему саду, мы заметили какую-то тревогу и, расспросив, узнали, что недалеко от нашего дома пожар. Ватеман погнал лошадей; действительно в деревне горел один дом, и встреченные нами жандармы уже были тут и распоряжались тушением огня.

 Я невольно подумал, что не обидно здесь платить полиции и морской и сухопутной.

 Вспоминаю еще случай с полицией, доказывающий пользу ее существования для охраны населения.

 В Париже, при разъезде из театра, один господин сел в карету не торгуясь, так как на фиакрах вывешена такса, сказал куда его везти, захлопнул дверку кареты и задремал. Полицейский его разбудил, карета стояла на месте.

 -- Вы приказали ехать туда-то? -- спросил он господина.-- Да...

 -- Как же ты заехал сюда? -- сказал полицейский, обратясь к извозчику, сел на козлы и велел ему повернуть домой, по указанному адресу.

 Оказалось, что ехавший господин был иностранец, и это заметил полицейский по выговору его, когда он сказал свой адрес, садясь в карету. Извозчик повернул экипаж не в ту сторону, полицейский отправился за ним и остановил карету при выезде за город.

 Другой случай был следующий: работник в блузе вышел утром из триумфальных ворот и отправился по дороге в Булонский лес. Полицейскому, как обнаружилось при разбирательстве дела на суде, этот блузник показался подозрительным по своему мрачному и недовольному лицу, и он решил следить за ним, передал его другому полицейскому, тот третьему, и так до вечера. Блузник целый день бродил по Булонскому лесу и сел в глухом месте на скамью. Когда мимо его проходил какой-то старик, то он ударил его камнем по голове, от чего прохожий упал, потеряв сознание. Тогда блузник сорвал с него часы, начал шарить в карманах, и в эту же минуту был схвачен двумя полицейскими.

 Старик был на суде с повязанной головой, на столе лежали часы и камень.

 Найденные мертвые тела выставляются в Париже за стеклом в так называемом "морге" {Дом на берегу Сены, куда складывали неизвестных людей, найденных мертвыми. Они лежали на мраморных досках голые, и по ним струилась вода, их платья и вещи висели около них. Мертвые были отделены от публики стеклянной стеной.}, мимо которого я ходил ежедневно в мастерскую, где работал. Проходившая публика заглядывала туда; в числе зрителей всегда были переодетые полицейские для наблюдения, и им нередко случалось, по выражению лица, арестовывать убийц, которых тянуло взглянуть на свою жертву.

 По приезде в Париж брат мой Николай и Алексей Толстой поселились у Триумфальной арки в улице Шатобриан. Я жил тогда близ Люксембургского сада, в Rue Vougirard, и между нами расстояние было верст пять. Почти ежедневно, по окончании работы, я отправлялся к ним и нередко просиживал до поздней ночи.

 Однажды, возвращаясь домой часу во втором ночи, по обычаю пешком, я прошел Елисейские поля, мост через Сену и направился через Инвалидную площадь диагонально к Инвалидному бульвару. В то время Инвалидная площадь была засажена деревьями правильными рядами и перекрещивалась вдоль и поперек двумя улицами, освещенными фонарями, но остающиеся стороны этой огромной площади были без фонарей. Время года было зимнее, то же, что наша глубокая осень; моросил мелкий дождь. В середине мрачного неосвещенного пространства площади я увидел две фигуры, спрятавшиеся за деревьями, между которыми мне приходилось идти. У меня мелькнула мысль, не повернуть ли назад; тишина была полная, не слышно было ни стука экипажей, ни человеческих шагов, да стало совестно самого себя; никогда еще и ни перед чем я не трусил и не обращался в бегство. Я надел на руку casse-tete и направился между ними, частью довольный случаю испытать свои силы и уверенный в себе. Почти поравнявшись с деревьями, откуда ожидал нападения, и приготовившись ударить того, кто приблизится, я был удивлен вопросом, подступивших ко мне таинственных фигур. "Ah, c'est voux monsieur l'étranger. Passez, monsieur" {Ах, это вы, господин иностранец. Проходите! (фр.).},-- сказали они и отдали честь, приложив руки к козырькам кепи. Оказалось, что это двое полицейских.

 Не подлежит сомнению, что они кого-то ждали, и, по-видимому, знали всех проходящих, так как узнали меня среди темной, ненастной зимней ночи.

 После этого случая я всегда шел спокойно в темные ночи и в каком угодно часу, совершенно уверенный, что приду благополучно домой.

 Между тем французы ненавидели полицию; и с негодованием говорили мне о ней, предупреждая, что и дворники агенты полиции, что полиция знает, в котором часу и куда выйдешь из дому. Я отвечал, что это неприятно и опасно для них, возмущенных коварством и насильным захватом власти Наполеоном, людям, негодующим на его правление, а мне, иностранцу, нечего бояться полиции, так как все это меня не касается, и я лично очень доволен полицейской опекой.

 Живо помню я и нашу столичную Петербургскую полицию того времени, для которой были выстроены маленькие домики. За черту своего участка будочник не трогался, хотя бы в нескольких саженях от него резали человека. Дверь домика стоит открытая, а там, у печи, толстая баба ухватом высаживает горшок со щами, запах которых разносится далеко; будочник в своей дурацкой фуражке, со средневековой алебардой, в серой мешковатой и грязной шинели, сидя на скамейке у будки, бывало, крепко спит, пригретый весенним солнцем, с котом на коленях, который тоже спит {В моем собрании рисунков, находящихся теперь у И. Н. Терещенко есть такой набросок, сделанный с натуры.}, а кругом будки развешено его и бабье белье...

 Такая же разница и между заграничной и нашей почтой. Я купил однажды в Дьеппе веревочные купальные туфли, за которые заплатил всего один франк; но когда приехал домой (в деревню Sotteville), увидел, что обе туфли на правую ногу; приходилось их бросить или выждать, что кто-нибудь отправится в Дьепп, чтобы переменить туфлю. Дело устроилось очень просто: хозяин мой привязал к туфле записку, в которой объяснил в чем дело, написал адрес магазина, и в таком виде вручил туфлю почтальону, а на следующий день я уже получил туфлю на другую ногу. За границей нет также никаких хлопот с отправкой и получением денег. Видно, еще не доросли мы до западных удобств сообщения, как и до очень многого другого.

 Денег платим мы в России много и ничего не имеем. Дорог нет, помощи больным почти никакой; везде воровство, взятки... поджоги и убийства повторяются беспрестанно, а виновные не разыскиваются; дела не кончаются годами, бесконечное писание, неуважение личности, неуважение чужой собственности. Общий хаос и безначалие, общая погоня за жалованием и орденами.

 Но довольно бесполезно волновать свою кровь. Перейду опять к воспоминаниям о заграничной жизни, не отказываясь от надежды, что двадцатое столетие внесет нечто новое и более разумное в нашу жизнь.