23/11 июля 1859 года.
Любезный друг, с трепетом сердца и радостью я получил письмо твое. Прямее, благороднее -- ответить было нельзя. Благодарю тебя от всей души за такое ко мне сердечное и любящее расположение. Крепко тебя за это обнимаю и целую. 13 июля -- бусурманского и 30-го июня нашего моему сыну Георгию минуло два года, а бусурманского 7 августа минет Елене год. Поздравляю тебя с новым внуком, а сестру и Виктора -- с наследником. Знаешь ли, что скажу тебе, это уже давно у меня на сердце, не удивись... Не знаю твоих дел, но какие бы они не были, я бы рад был, чтобы ты их оставил и приехал ко мне. Право, это тебя оживит и займет, и я несказанно буду рад видеть дедушку моих деток. От этого будет большая польза моей семье, т.е. мне, Ольге и деткам. Квартира у меня теперь новая и в ней комнатка тебе будет отдельная; потолкуем, погуляем, наговоримся вдоволь. Свадьбу я думаю отложить до весны.
Теперь скажу об Иосифе Васильевиче. Ты долго ждал от него ответа, но оказалось, что я невольная причина его молчания. Я несколько раз передавал ему твое нетерпение получить от него какие-либо известия, но оказалось, что он не находил удобным писать тебе; и ты увидишь почему. В последний раз, когда я приезжал дня на три в Париж, Иосиф Васильевич просил меня передать тебе следующее: "Скажите Михаилу Николаевичу, что я не хотел встать между сыном и отцом". Теперь я ему напишу -- я совершенно одобряю его решение и тем более рад, что решил он это сам без моего совета; рад тем более, что вся честь этого принадлежит ему самому и одному.
Я вполне ценю, высоко ценю, твое благородное решение, прямо человеческое, прямо христианское, не под страхом людского мнения, решение разумное и свободное.
Теперь, любезный друг Папенька, буду отвечать тебе на твои вопросы, на которые еще не отвечал. Две мои картины, первая -- "Малороссийская девушка, входящая в сени" и вторая -- "Рождество Христово", обе были на выставке. Об успехе их нечего сказать. Они так незначительны, что привлекать внимание публики не могли, тем более что картин было три тысячи. В одном маленьком журнале меня даже хвалили. Картины были приняты без просьбы, без всякого знакомства; это также для меня не пустяки, тем более что шесть тысяч картин было не принято, т.е. забраковано. Я сам чувствую свой успех, занимаясь у Глеза, и не хочу пока бросать его; еще рано. Не забудь, что я, как молодое растение (хоть и не молодое), пересаженное на другую почву в совершенно другие условия; и Глез мне необходим как подпора, без которой растение может вырасти кривое. У меня покупали одну картину, но я не продал: во-первых, чтобы продать ее дороже (и для этого отправляю ее в Россию); во-вторых, мне хотелось бы чтобы ты, братья и Толстой увидели ее. Вы вспомните меня, глядя на мои картины, и мысленно поговорите со мной. Я действительно перестал работать в церкви восковою живописью, так как исполнил все, что требовалось от меня; и кроме того простудился в сырости и слег было в постель, да кашлял с неделю.
Посылаю в том же конверте письмо Алеше Толстому (который писал мне из Погорелец), с просьбою отправить ему, ибо полагаю, что так оно дойдет к нему скорее и вернее.
Ольга целует твои руки и просит ее беречь и любить, а также благодарит за твою святую, теплую любовь к ее детям. Детки здоровы благодаря деревне, хорошей пище и воздуху.
Крепко тебя целую и прошу перецеловать братьев и сказать Алексею, чтобы берег свою жену в такую важную пору ее жизни.
Твой Лев
Свободное копирование
