К этому времени выяснилось отношение отца к моему семейному положению, о котором сообщил ему брат Владимир, и кончилась довольно длинная и неприятная переписка. Переписка эта началась зимой, продолжалась несколько месяцев; все родные были против моего брака с Ольгой, и много мне стоило труда, чтобы убедить отца в необходимости этого. Наконец летом, в июне, когда уже мы были в Нормандии, отец написал мне письмо с формальным согласием на наш брак. Считаю нелишним привести целиком всю переписку мою с отцом по этому поводу.
8 марта/24 февраля 1859 года.
Любезный друг Папенька... ты ждешь от меня давно письма. Но, увы, я слишком измучен, чтобы отвечать тебе. Я просто болен. Болезнь моя -- изнеможение, потеря сил... И для меня и для семейства моего я бы желал пользоваться морским воздухом и морскими купаньями; вот теперь я один у океана, думаю об отыскании квартиры для переселения. День за день утомляюсь и жду возврата сил; ноги мои отнимаются, руки как бревна. Не пугайся, мой друг, причина этому еще русский мороз, когда-то подействовавший на мои ноги; и к этому прибавилось общее недомогание.
Давно я не говорил с тобой откровенно... Очень давно, начиная с того времени, когда я был ребенком, а потом юношей. Что говорить о причинах нашей неоткровенности, кроме грусти и боли сердца, такая беседа не принесет ничего. Мы были с тобой разъединены духовно. Мы шли разными путями. Ребенком меня вывезли из Павловки, и с того дня я потерял все, вечно уединялся, плакал о нашей детской, о Тиковане, об аллеях нашего сада, о них я мечтал от малолетнего корпуса до двадцати лет, когда, приехав в Павловку, опять дохнул воздухом родины... Мое сердце жаждало теплой любви, откровенной дружбы, поцелуев и объятий матери, сердечного горячего участия, снисхождения... Скучная, крутая школа варварских корпусов и побои не могли меня привлечь и привели к полному разрыву с тобой и братьями.
Далее... но далее история слишком длинная и безотрадная... Твоя строгость и моя наивность, которая считалась глупостью, не могли идти вместе. Я раскаивался в откровенности, когда она проявлялась, и сделался скрытным. Прости меня, я говорю, не упрекая тебя, всему причина -- воспитание каждого из нас, наш темперамент и пр.; но говорю и напоминаю об этом для уяснения наших отношений. Ты знаешь теперь, почему я молчал и не открывал тебе своего сердца. Доброе письмо твое, чувство теплой любви, твое искреннее участие и беспокойство едва не вызвали во мне полной исповеди. Но последним своим письмом ты рассеял все сомнения, и речь моя готова литься потоком, и тем охотнее, что вполне сознаю грусть отца, когда дети с ним не откровенны, да еще и в серьезных переломах своей жизни. Отныне исполняю твою просьбу, буду всегда во всем совершенно откровенен с верным моим другом -- отцом. Силы мои изменяют мне -- дай отдохнуть, чтобы продолжать свою исповедь.
Я думаю, что брат Владимир все рассказал тебе. Добавлю со своей стороны, что я был вынужден поступить так, а не иначе; никто не поддержал меня; и вместо помощи мне под ноги подкатывали бревна. Я устал от всего этого, еще одно препятствие -- и я дойду до полного изнеможения.
Толки, сплетни, общее мнение -- я презираю; они для меня не существуют. За правду я готов порвать связь со всеми и даже с тобой. Меня этому учил Христос и ты; а я буду учить этому своих детей. Будем говорить прямой речью, душевным словом.
Я бы хотел, чтобы ты, братья и друзья расчищали мне путь, помогли идти, а не читали сухих нравоучений, представляя каким-то идеалом развитие моего таланта. Не требуйте от меня, чтобы я порвал связь с матерью моих детей, помогите мне соединить долг отца и художника; я не могу оставить за собой укор и плач; с упреками совести и смущенным духом не сделаю никогда ничего путного. Можно жертвовать собой, а не кем-либо. Впрочем, в последнее время этот важный вопрос моей жизни брат Владимир понял яснее и теплее других. Я прошу ко мне сердечного участия, а не холодного оскорбительного анализа.
Теперь ты видишь, что причиной моего молчания были наши отношения. Во мне не было недостатка откровенности или любви к тебе. Теперь же, побуждаемый обстоятельствами, я сам захотел тебе сказать все; и разговор брата Владимира с тобой, конечно, был с моего согласия.
Он вероятно тебе говорил и о качествах Ольги?..
Я убежден, что знаю Ольгу более чем кто-либо. Я жил с нею изо дня в день с 1858 года. Понятия о ней других слишком поверхностны. Меня могут упрекнуть в пристрастии, но только в том смысле, что я ее вижу хуже, чем она есть, отношусь к ней без снисхождения вследствие нетерпения, так как она мать моих детей, часть меня самого, которую я берегу больше себя.
От природы она очень добра, умна как все женщины, т.е. настолько, чтобы быть хорошей матерью семейства и верным другом отца своих детей, религиозна. Все хорошее ей дала природа и ранние годы жизни у родителей.
Воспитание ее имело два периода: первый состоял из ее пребывания в панском доме -- а какого рода это воспитание, ты сам знаешь. Это влияние самое пагубное, самое отвратительное, какое только где-либо существует.
Второй период начался с ее знакомства со мною. Третий наступит в будущем и зависит от влияния всех вас...
Со дня нашего знакомства я обращался с нею, как с равной. Это ее поставило на известную высоту, но это же и побуждало ее иногда как бы выказывать другим, что она мне ровня. Причиной тому было ее ложное положение, которое и заставляло ее держать себя так именно при других. Я нахожу все это вполне естественным и простительным, особенно в женщине девятнадцати лет, без образования, при исключительных условиях нашего сближения. В этом видно неумение управлять собой и желание возвысить себя в глазах других, а такое стремление даже нравственно.
Ее упрекают в том, что она недостаточно ценит меня. Я сам тому причиной. Я всегда уничтожал в ней это чувство, баловал ее, объяснял свое баловство долгом, а не какой-то жертвой. Если же надо ее поставить надлежащим образом с этой стороны, то это обязанность Иосифа Васильевича, братьев, теперь, пожалуй, и твоя, но уже никак не моя.
Ты знаешь, что я живу с ней как с женой. Да, я связан с нею сознанием своей вины перед нею и детьми. Всякая связь лотерея, а я давно знаю ее. Правда, в ней нет образования, но это лучше, чем образование наизнанку, как у большей части девушек нашего общества. В девятнадцать лет они уже об образовании своем и не думают, а набивают свои головы всяким вздором; а Ольга в девятнадцать лет учится и желает учиться.
Приложив к ней разумное попечение и средства, можно из нее сделать что-либо вполне хорошее; а если явится желание толковать об искусстве, мечтать, уносясь в небо, в даль, то не нужна жена -- а люди избранные, которые составляют редкость. Светские дамы -- моя антипатия, это уродство.
Без увлечения, спокойно, тихо говорю тебе, что я связан с Ольгой как с женой; для женитьбы не достает твоего благословения. Я не вижу другого конца и не желаю. Не могу себе представить, что будет с нею, с детьми и со мной при других условиях. Это необходимо для окончания нравственного образования Ольги и детей, для ее положения перед другими и будущности всех нас.
Наши средства как для материальной, так и духовной жизни стеснены. И ей, и мне надо учиться; для обоих это крайняя необходимость, а средства не позволяют. Как могут идти наши занятия теперь, при тесном, неудобном помещении. Я не могу дома спокойно составить и простого счета; а тут еще всякие мелочные хлопоты и заботы.
Как при этих условиях идти нравственно вперед. Для этого нужен полный покой и материальное обеспечение, а мы буквально ели четырнадцать месяцев чуть ли не один картофель, да раз в неделю мясо, мерзли зимой, а летом жили под раскаленной крышей, ходили в тряпье. Теперь Ольга кормит ребенка; всякий день я делаю десять верст; и еще ночью мы вместе нянчим детей, не спим... мясо необходимо при такой жизни, а оно дорого...
Вот теперь ты видишь, что за жизнь у нас, сколько суеты и усталости -- как не угореть, не прийти в отчаяние?.. Чувствую, что нравственно падаю все ниже и ниже... Где же тут мечтать о том, чтобы посвятить себя искусству, когда думаешь о том, как существовать с семьей, да усталый нянчишь на руках детей по ночам. Верь, пробиваются не раз слезы и у нее, и у меня. Неужели ты думаешь, мне легко принимать от тебя деньги? Что делать, заработать сам еще не умею, а так жить, и совесть и разум говорят, что гадко; поневоле опускаются руки.
Делаешь напрасно усилия, рвешься вперед, а воз ни с места; судьба впрягла в тяжелое ярмо; вот мое положение... Или тащить и надорваться, или же отказаться от учения, отдыха и лечения, сидеть в тесной конуре, самому учить других при своем невежестве, тосковать и мириться с судьбою...
Итак, любезный друг, по моему глубокому убеждению, я должен жениться -- потому нужны в течение трех лет усиленные средства, чтобы окончить наше образование, которое только и может устроить мое положение. Необходимо материальное обеспечение, гораздо большее, чем теперь. Как это сделать? Не знаю. Что будет далее? Не знаю... Знаю одно, что наше положение самое тяжелое и оно является помехой, отравляет жизнь мне, Ольге и детям.
Жду твоего отцовского и дружеского снисхождения и участия.
Твой сын Лев.
Пиши мне в посольство на имя Иосифа Васильевича; он и жена его очень тебе кланяются. Он очень занят построением новой церкви. Деньги я получил -- спасибо. Сейчас принесли письмо от братьев Алексея и Владимира. Поздравляю тебя со свадьбой Алексея, желаю тебе видеть молодых счастливыми.
Свободное копирование
