Сергей Прокофьев. Дневник - 441

29 ноября

Поезд пришёл в Москву в половину одиннадцатого. Я отправился прямо к Держановскому, который созвонился с Юргенсоном и со Свободным театром; в этот последний я и отправился, а Борис Петрович ждал меня в четыре часа. Сараджев встретил меня страшно ласково и потащил на фортепианную репетицию «Кащея», которую надо было кончать. Я с удовольствием послушал эту милую оперу. По окончании репетиции Сараджев повёл меня в уютный кабинет Марджанова, одного из главных заправил и режиссёров театра. Марджанов мне чрезвычайно понравился. К нашей группе присоединились ещё режиссёры, второстепенные дирижёры, певцы и певицы, всего более десятка. Мы вернулись в комнату, где происходила репетиция «Кащея», и я уселся за фортепиано. Надо было рассказать содержание оперы. Сначала я запинался и подыскивал слова, но дальше рассказ пошёл живее, я цитировал фразы, иллюстрировал сценическое движение и делал экскурсии в область психологии действующих лиц. Кончил я рассказ под восклицания одобрения сюжету. Я стал играть оперу. Надо сказать, что после того, как я её переделал и в сентябре отдал Мясковскому, я не видал ни разу моей рукописи, многое позабыл и теперь врал немилосердно, попадая в соседние аккорды и пропуская целые такты. Но я заботился об одном: сохранить драматизм и пыл оперы. Это удалось и когда я кончил, Марджанов воскликнул:

- Темперамент и психология действующих лиц мне чрезвычайно нравятся, а о музыке я предоставляю судить Константину Соломоновичу.

Тот с готовностью высказался в пользу музыки. Артисты подходили и просили сыграть то или иное место. Я, усталый и голодный, с наслаждением пил чай с бутербродом. Выяснили, что в этом сезоне никак не поспеть с инструментовкой и надо её поставить осенью. Поговорили о том, издаст ли Юргенсон клавир, и стали меня звать сегодня вечером к ним на спектакль. Любезно провожаемый я поехал на городскую станцию, взял билет на сегодня в двенадцать часов ночи и пошёл к Юргенсону продавать Ор.12. Он был мил, поговорил о том, о сём и предложил за десять пьес двести пятьдесят рублей. Я ответил, что мало-мало, если пятьсот, доказывая, что это самые мои ходкие и популярные пьесы. Юргенсон предложил триста пятьдесят, потом четыреста, но я не уступал и приводил веские доводы, что мало-мало, если пятьсот.

- Попробуем... - лениво проговорил он и потянулся за листом отречения.

Я расписался, получил двести рублей, (триста по почте), не стал надоедать с «Балладой», отложив её до февраля, и, простившись с Юргенсоном, поехал обедать к Сараджеву. У него обедал ещё талантливый артист Чабров, объездивший Европу и интересно рассказывавший про Испанию и Будапешт. Позвонил Юрасовичу: «Вам кто-то ворожит!» - воскликнул он, узнав про пятьсот рублей. Затем, имея совсем мало времени, поехал навестить Катюшу Шмидтгоф. Это было в другом конце Москвы. Едва разыскав Нижний Таганский переуток, я попал в полную глушь со скверненькими домиками и пьяными на улице. Я взглянул на часы - у меня времени почти не оставалось: надо было спешить в Свободный театр, где просили не опаздывать. И так мне не захотелось тревожить бедную семью, так меня потянуло домой, хотя я и знал, что мне будут рады - что я сел в трам и поспешил в театр...

Меня посадили в первый ряд и я слушал пантомиму «Покрывало Пьеретты» с музыкой Донани и сюжетом Шницлера. Меня расспрашивали (Марджанов, Сараджев, артисты), как я нахожу этот род искусства, желая, чтобы я написал пантомиму. В антрактах таскали за кулисы и вообще были крайне внимательны. Я пришёл к тому заключению, что пантомима тогда хороша, когда в ней сплошное движение, когда каждый такт музыки соответствует определённому движению на сцене, но если большой кусок музыки соответствует большому сценическому эпизоду, не выражая деталей, то выходит скучно и глупо.

Прощаясь с Сараджевым, я спросил: как надо считать дело с «Маддаленой»? Он ответил, что, конечно, выигранным, но у них ещё не кончились в правлении всякие «революции», дней через пять всё уладится и тогда он мне сообщит. Я же сказал, что партитура начнётся только тогда, когда у меня в руках будет контракт. До поезда оставалось пятьдесят минут. Я нанял извозчика и поехал на Николаевский вокзал. Он повёз меня всякими переулками и наконец остановился у вокзала, впрочем мало похожего на Николаевский. Дурак привёз меня на Брестский, который был в противоположной стороне. До поезда полчаса. Я вскочил на другого извозчика, посулил ему рубль и погнал его на Николаевский. Без шести минут двенадцать я был на месте, успел съесть бутерброд и к третьему звонку сел в вагон.