18 июля
В восемь часов, за полчаса до отхода поезда, мы были уже на платформе, оглушаемые ежеминутно влетающими поездами, изрыгающими или поглощающими толпу пассажиров и с грохотом несущимися дальше. Человек из гостиницы занял нам хорошие места. Поезд шёл в Вержболово или, как немцы называют, Вирбаллен, а потому русский язык преобладал над немецким. Чувствовалось, что мы почти в России. Это расстояние поезд поглотил в десять часов и в седьмом часу вечера мы были в Эйдкунене, где публика меняла марки на рубли, а торговцы предлагали всякие книги с яркими этикетками: «В России запрещено». Затем мы медленно переехали границу и остановились у Вержболова, причём на другой стороне виднелся довольно-таки грязный и несуразный русский поезд. Про русскую таможню рассказывают столько страстей, что мы были в некотором трепете, хотя абсолютно ничего непозволительного не имели. У нас отобрали паспорта, а вещи свалили на таможенный прилавок. Минут двадцать прошло в молчании, затем появились чиновники с паспортами в руках и, обходя огромный, расположенный «покоем», прилавок, сплошь заваленный вещами и окружённый их обладателями, начали выкрикивать фамилии. Названный пассажир отзывался и его осматривали. Нам не везло и мы ждали без конца, пока не выкрикнул чиновник:
- Прокофьев!
- Здесь! Здесь! - радостно закричали мы с противоположного конца прилавка.
Чемоданы, отпертые и раскрытые, стояли перед нами. Чиновник и молодая помощница, одетая горничной, «ищейка», подошли к нам. Ищейка сунула свои проворные руки в чемоданы, быстро порылась - и осмотр был кончен. На вещи налепили пропускные зелёные этикетки, нам вернули паспорта и мы, выстояв хвост и получив плацкарты, вступили в русский вагон. Критически-ревниво осматриваясь по сторонам, очень ли Россия хуже заграницы (пожалуй, хуже, но не очень), мы тронулись в путь. Наступила тьма и хотелось спать.
Свободное копирование
