С 1950 года на нашем факультете стали появляться студенты из социалистических стран. Помню, как курс вначале настороженно встретил немца, как не мог отделить от него фашизм, как постепенно росло доверие к этому парню и, наконец, возникла большая дружба.
Помню, как скромный кореец делал на первом курсе этюд — он, раненый, возвращается домой. У ручья он умывался, вынимал из вещевого мешка ордена и украшал ими грудь. Мне показалось неправдоподобным такое количество орденов. «Откуда он их взял?» — подумалось мне. Оказалось — это были его собственные. Он сыграл кусочек из пережитого им самим. «Я их надел перед тем, как войти в дом, — сказал он, — чтобы мой маленький сын не сразу увидел, что я хромаю. И жене будет приятно, что я храбро воевал…» Этюд кончился трагично. Хижина была пуста. Он потерял свою семью.
Помню болгарку, которая делала такой этюд. Она — девочка, и мать обматывает ее лентой с патронами и гранатами, потом надевает на нее широкое пальто и отправляет с бабушкой в деревню. Это тоже был случай из жизни студентки. Она ребенком участвовала в движении Сопротивления.
Интересно, что аналогичные сюжеты попадались и на последующих курсах, но там, потеряв свою подлинность, свою первозданность, они уже звучали литературной реминисценцией, и мы отводили их, старались пробудить в студенте память о действительно наблюденном в жизни. Вспоминая то один курс, то другой, понимаешь, что главное в процессе педагогики — это умение уловить личный опыт каждого студента, разобраться в его индивидуальности. Тогда легче ему помочь, направить, воспитать. Угадать своеобразие каждого нового курса — залог успеха его роста. А изменения, явные, ощутимые, приносит каждый новый набор. В особенности это было в последние годы. Эти изменения касаются многих сторон и внешнего, и внутреннего, психологического порядка.
Послевоенный ГИТИС — это не только многонациональный, но и международный по своему характеру институт. В него приезжают учиться молодые люди со всего мира. Я говорю об этом не только для того, чтобы подчеркнуть, так сказать, масштаб нашего влияния, но для того, чтобы была понятна атмосфера, в которой формируются наши студенты сейчас. На нашем факультете, например, сейчас учатся русские, украинцы, белорусы, евреи, казахи, эстонцы, литовцы, латыши, татары, азербайджанцы, армяне, грузины, чуваши, якуты, киргизы, осетины. Кроме того, и представители Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Германской Демократической Республики, Исландии, Кипра, Ирака, Монголии, Вьетнама, Чили, Эквадора, Ливана, Афганистана. Создается сложнейшее сплетение культур, национальных особенностей, человеческих характеров. Взаимовлияние происходит и на наших глазах, на занятиях, и в общежитии. Все это придает процессу нашей работы особый характер.
Другое, очень интересное изменение касается «человеческого материала». Еще совсем недавно на режиссерский факультет поступали (и имели преимущества при поступлении) люди с актерской биографией. Некоторые кончали актерский факультет и переходили на режиссерский, почувствовав влечение к этому делу. У иных по каким-то причинам не сложилась актерская судьба в театре. Так или иначе, мы имели дело с людьми из театральной среды, с театральным опытом. Их знания и интересы питались этим опытом и очень скупо выходили за его рамки.
В течение последних лет жизнь резко все это изменила. В смысл этих изменений, мне кажется, стоит вдуматься.
Известно, какое огромное место в жизни людей сейчас занимают точные науки, техника, физика, химия. Это рождает у некоторых мысль, что искусство — область «второго сорта», «второго плана», и люди, туда идущие, тому соответствуют. Жизнь показывает совсем другое. На моем курсе сейчас восемь инженеров, людей, имеющих высшее техническое образование. У каждого из них своя причина, по которой он не сразу пошел в искусство.
Люди получили профессию, которая давала им материальное благополучие, но, очевидно, не приносила счастья. Что-то существенное в их душах оставалось незаполненным и требовало наполнения. Они пошли в режиссуру не потому, что ничего, кроме театра и искусства, с детства не знали и не любили, а потому, что познали и поняли в жизни многое и потянулись к театру сознательно, от жизненного опыта.
Человек, наделенный от природы интересом к живой человеческой психологии, к живым человеческим ощущениям и не получающий в своей профессии удовлетворения, тянется туда, где ему кажется, он найдет ответ. Процесс, по-моему, очень естественный и для театра плодотворный.
Если попробовать назвать самое главное, что, с моей точки зрения, определяет сейчас психологию этого поколения наших воспитанников, то это обостренная неприязнь к фальши во всех ее проявлениях. Они очень тонко чувствуют фальшь в жизни и открыто, непосредственно реагируют на нее, — это уже результат общего изменения нашей действительности в последние годы. Они чутко распознают фальшь театральную и литературную, она их уже не привлекает, в какие бы эффектные одежды ни рядилась, — это уже от состоявшегося собственного, личного знакомства с жизнью, от того, что жизненными образами и конфликтами они заражены в большей степени, чем театральными и литературными.
Разве это не прекрасно? И как ответственна задача поддержать и развить это!
Студент режиссерского факультета обязан, должен быть художником сейчас, в годы обучения, и наша задача это особое состояние в нем поддерживать и выращивать. Подчас этому мешает отсутствие у него подлинной культуры. Нельзя забывать, что из маленьких зернышек грубости нередко вырастает большое хамство, выходит тот тип режиссера, который мне лично ненавистен. Когда режиссер хвастает своей необразованностью, тем, что «я не читал» (подразумевается «но зато я талантлив!»), я внутренне исключаю этого человека из круга дорогих и интересных мне людей. Опыт режиссера складывается не только из его личного опыта, но из многолетнего и даже многовекового опыта человеческой культуры. Режиссура — интеллигентная профессия.
Один из самых любимых моих курсов — первый, когда идет бурный, интереснейший процесс раскрытия индивидуальностей. Как я уже упоминала, ГИТИС — институт многонациональный, часто туда поступают люди из стран, культура которых нам мало известна. Они приносят с собой художественные традиции своей страны, особенности ее быта, и все это раскрывается не в пышных национальных концертах и песенно-танцевальных представлениях, а в ежедневном тонком и сложном творческом общении.
Интересно, что в первых этюдах идет «выплеск стандартов», например обязательное «изгнание шамана» или поющая и играющая на гитарах Испания. Докопаться до подлинного быта, обычаев, лица страны бывает трудно — многие ребята плохо знают русский язык и вообще не имеют понятия о тех законах существования на сцене, которые обычны для нас. Например, для вьетнамских студентов было невероятным открытием, что на сцене можно не изображать слезы или смех, а действительно заплакать или засмеяться. Но эти же студенты приносят в ГИТИС невиданную для нас пластическую культуру, великолепную тренированность тела.
Еще более непростой бывает встреча в ГИТИС со студентами из западных стран. Там тоже свои традиции, свое мироощущение, свой уровень культуры. И все это на режиссерском курсе просто не в состоянии оставаться скрытым, замкнутым, незамеченным. Наоборот, идет активнейшее раскрытие людей, национальных особенностей, темпераментов, взглядов на жизнь. Ничто так не раскрывает человека, как процесс творчества, а когда в этом процессе участвуют двадцать — двадцать пять молодых людей, жадно познающих себя и друг друга, — может ли что-нибудь быть интереснее?
Свободное копирование
