ГИТИС открыл для меня какой-то совсем новый ракурс педагогики. Воспитание режиссера оказалось делом сложным и увлекательным. Более основательными сравнительно с воспитанием актеров были требования и к общей культуре человека, к мере его интеллигентности, да и актерское мастерство постигалось режиссером особым образом. Я постепенно приобщалась к этой науке, увлекалась ею, видя во многих своих молодых учениках повторение моих режиссерских мечтаний, сомнений, ошибок, открытий. Оказалось необычайно увлекательным делом вести человека по лабиринтам режиссерского искусства — с момента приемного экзамена, когда в неопытном, умирающем от волнения юнце надо разглядеть художника, до первого самостоятельного дипломного спектакля, проверяющего на деле все полученное за пять лет.
Я полюбила приемные экзамены. Очень интересно следить, как в этот напряженный, решающий момент раскрывается творческая природа человека. Жива ли в нем непосредственность? Умеет ли он заразить своими представлениями окружающих? Способен ли вообще отключиться от посторонних волнений и сосредоточиться на творческом процессе? Собьет ли его неожиданность задания или, наоборот, увлечет?
Я, например, очень ценю в будущих режиссерах непосредственность. Одним из заданий, которое тут помогает, является такое: «Сыграйте мне лягушку (или слона, или петуха)».
Иногда поражаешься, как в этом показе, требующем наблюдательности, юмора, детскости, вдруг исчезают и зажатость, и напускная серьезность и прорывается истинно творческая симпатичная физиономия. А бывает, что от таких заданий гордо отказываются. Один уже солидный товарищ сказал мне, что он — человек, пришел не куда-нибудь, а на режиссерский факультет, и зверя изображать не будет…
Я всегда с интересом наблюдала, как на этих экзаменах вел себя Алексей Дмитриевич. Он выражал весьма поверхностный интерес к теоретическим знаниям абитуриента. Бывали случаи, когда экзаменующийся повергал всю комиссию в ужас, а Алексей Дмитриевич спокойно проходил мимо нелепого ответа:
— Этому-то мы успеем его научить, это нехитро запомнить, кто что написал и в каком веке, — говорил он. — Важно, способен ли он слышать жизнь, чувствуется ли в нем хоть в зачатке эмоциональная мысль…
Нередко на коллоквиуме, когда поступающий собирает остаток своей нервной энергии, готовясь дать бой по самым умным вопросам (для чего чаще всего бессмысленно перечитывает энциклопедию), Алексей Дмитриевич поражал не только студентов, но и членов комиссии самыми неожиданными вопросами.
— Рыбу удите? — спросил он однажды студента, который с полным знанием дела рассказывал о связи учений Станиславского и Павлова.
Вся ученость мгновенно исчезла, и мы впервые увидели умные, человеческие глаза студента, не понявшего, почему ему задают этот вопрос, но действительно очень любившего удить рыбу, о чем он тут же со всей увлеченностью и знанием дела рассказал. Стоило ему освободиться и перестать изображать «умного и достойного», как раскрылась прелесть его индивидуальности.
Студента, который довольно бледно читал, замкнуто и неуверенно отвечал на вопросы, но написал интересную, оригинальную работу, Алексей Дмитриевич спросил совсем странно:
— Скажите, когда вы в последний раз плакали?
Студент побледнел, взглянул зло на Алексея Дмитриевича, как бы охраняя свой внутренний мир от неожиданного вмешательства, и наконец еле выговорил:
— Когда умер мой отец.
— Когда это случилось? — дружески спросил Алексей Дмитриевич.
— Давно, десять лет назад.
— Больше не плакали?
— Нет.
— Замечательный парень, — сказал Алексей Дмитриевич, когда тот вышел.
Он не ошибся. Это был один из самых способных наших учеников.
Работая в ГИТИС, мы наблюдали интереснейшее явление — быстроту смены «поколений». Особенно это заметно было на своем курсе, который набирается раз в четыре года. Внутренний и внешний облик молодежи меняется с поразительной быстротой. Время кажется нам настолько относительным, когда пристально следишь за вновь приходящими, что тут, как говорится, держи ухо востро, чтобы иметь подлинное право вести молодых за собой. Не отставать от жизни — великий закон для педагога, но и не позволить себе идти на поводу у моды — мимо этого соблазна тоже необходимо пройти. Мне он всегда кажется чем-то вроде крашеных волос у старух.
Отличить моду от истинно нового — в этом сказывается подлинная культура человека.
В первые годы моей работы в ГИТИС основным составом учащихся на режиссерском факультете были люди, чью актерскую работу прервала война. Немало среди наших студентов было людей с протезами. То живое, подлинное, настоящее, что они приносили с собой, было их личным опытом героических взлетов и будней войны.
Свободное копирование
