… Перед первым уроком мне приснился сон.
Я у Константина Сергеевича в Леонтьевском. «Как работать с режиссерами?» — спрашиваю я его. «Так же как с актерами, но только пусть они играют и мужские и женские роли, а то мужчины смогут потом помогать только мужчинам, а женщины — женщинам».
Я рассказала Алексею Дмитриевичу этот сон, он рассмеялся:
— Никому не говорите, что это сон, мы выдадим его как наш новый педагогический прием. Это здорово развяжет ребят.
Прошло много лет, но я и по сей день, анализируя пьесу в действии, пользуюсь «советом» Станиславского…
В ГИТИС я встретилась со старыми друзьями и приобрела новых.
С Юрием Александровичем Завадским меня судьба связывала затейливо.
Сначала детство: три красавца — Юра, Вера и Володя Завадские дружили со мной, сестрой и братом. Юра Завадский, старший из нас, выступал на гимназических вечерах и читал Пушкина. Он, так же как и мы, бывал у Чариных, но не принимал участия в наших детских спектаклях. Он был юношей, мы — детьми, хотя разница между нами была всего три-четыре года. В него были влюблены все старшие девочки, а мы их дразнили. Про себя мы его называли «сказочный» — это означало сказочный принц. Увидев его через много лет в роли Калафа, я невольно вспомнила детское прозвище.
Детство прошло, и мы встретились вновь в Крыму, в туберкулезном санатории — там лечились Вера Завадская и я. А Юрий Александрович приехал навестить сестру.
Это была замечательная встреча. Завадский был уже в Мансуровской студии, он рассказывал нам о студии, о Вахтангове и читал «Незнакомку» Блока:
Восходит новая звезда,
Всех ослепительней она,
Недвижна темная вода,
И в ней звезда отражена.
Ах! падает, летит звезда…
Лети сюда! сюда! сюда!
Мамы — моя и Веры Завадской — жили вместе с нами и, зная строгие правила санатория, были начеку. Как только кто-нибудь из медперсонала появлялся на горизонте, они давали нам знать, и Завадский тушил свечу.
Так навсегда и запомнилось мне это чтение: Завадский сидит на полу, закрыв пламя свечи так, что оно светит только на страницы, и звучат стихи Блока…
Потом при встречах в МХАТ и особенно в ГИТИС, по-моему, мы оба воспринимали друг друга сквозь дымку прошлого, в котором для нас навсегда остались живыми наши матери, сестры и братья…
МХАТ — большой дом, и случается так, что, прожив в нем тридцать лет, так и не успеваешь познакомиться с человеком, который живет и работает рядом.
С Николаем Михайловичем Горчаковым я после «Битвы жизни» ни разу не встретилась в работе и по-настоящему узнала его только в ГИТИС. Оценила его ум, такт, культуру, скромность и работоспособность. Мы очень быстро нашли общий язык и подружились.
Встретилась я вновь и с моим другом по МХАТ Ириной Сергеевной Вульф-Анисимовой. Она ушла из МХАТ юной актрисой, чтобы работать вместе с Ю. А. Завадским; за прошедшие годы стала прекрасным режиссером и педагогом и сумела пронести через всю жизнь большую творческую дружбу с Юрием Александровичем. Их совместная работа на курсе всегда интересна. Она отражает индивидуальность каждого из них, а творческое единомыслие руководителей придает работе курса особый отпечаток.
С Николаем Васильевичем Петровым я познакомилась впервые в ГИТИС. Всегда подтянутый, бодрый, доброжелательный, он восхищал великолепной памятью, образной речью, умением пошутить тогда, когда сгущались тучи. В нем сохранилась душа юноши, поэтому были так интересны его рассказы, поэтому он так жадно прислушивался к тому, как оценивала кафедра его работу на курсе.
Когда я пришла в ГИТИС, кафедрой режиссуры руководил Н. М. Горчаков, затем — А. Д. Попов, и всегда на этой кафедре царила настоящая творческая дружба. Попов, Горчаков, Завадский, Лобанов, Петров — у каждого из них был свой театр, свои принципы, но желание обмениваться опытом у всех было постоянным, замкнутость отсутствовала, обсуждения принципов методологии были горячими, дружными. Мне сейчас кажется, что и Попов, и Лобанов, и Горчаков — люди, в собственном театре довольно замкнутые и, нечего греха таить, нередко одинокие, — в ГИТИС прорывались к общению, радовались ему, питались им.
Я вспоминаю А. М. Лобанова, пришедшего в ГИТИС после тяжелых переживаний в театре. Этот большой художник, по-моему, наиболее интересно раскрывался именно в ГИТИС — я до сих пор помню многие его блестящие высказывания, экзамены его курса, в которых всегда проявлялась особая острая, современная наблюдательность. Все его работы напоминали о том, что нельзя отрывать психологию современного человека от внешней манеры говорить, ходить, носить кепку, закуривать.
Лобанов был великий мастер жанровой характеристики сегодняшнего дня. Жанр был для него непременной ступенью к раскрытию духовной жизни современника.
В атмосфере работы кафедры царили принципиальность и дружелюбие. Если Горчаков обладал дипломатичностью и мягкостью, Попов иногда ставил вопросы почти жестко, им руководило огромное чувство ответственности перед молодежью, перед будущим театра.
Свободное копирование
