Работа над словом в «Коньке-Горбунке» была очень интересной. Ершовский стих с его афористичностью делал чудеса — весь коллектив был буквально заворожен им. Мы читали поэму Ершова и делали этюды по пьесе, пользуясь своими словами. Многие актеры импровизировали великолепно. Пожалуй, лучше всех А. Щукин, игравший Царя, и О. Ефремов.
Ефремов настолько сжился с внутренним миром Ивана, так знал и чувствовал его, что неожиданно для самого себя заговорил стихами. Многие импровизированные им строки оказались настолько удачными, что Маляревский внес их в окончательный текст пьесы.
В «Коньке-Горбунке» я вновь встретилась с проблемой, которая очень заинтересовала меня еще во время работы над «Как вам это понравится»: поэзия и быт. В обоих спектаклях художником был Шифрин. Его тоже интересовала живая, жизненная подробность, как трамплин в сферу поэтического.
То, что терем, в котором жил Месяц-Месяцович, был деревянный, — как будто бы быт? Но то, что он находился на небе, и никто, не только детвора, но и взрослые, в этом не сомневались, — было поэзией. Какую декорацию к «Коньку-Горбунку» я ни вспомню, — всюду точность места действия и поэтичная образность. Не вообще образность, а ершовская образность.
В работе с актерами мне тоже хотелось найти тонкий сплав бытового и поэтического. Это и есть свойство русской сказки, ее прелесть и особенность — от высокой поэзии легко спускаться к предметам самым обыденным, земным, и их в свою очередь легко возводить в ряд поэтического. Это — и в фольклоре, и в пушкинских сказках, и в горьковской сказке «Девушка и Смерть».
В ершовской поэме — множество жизненных, бытовых подробностей. Мы дорожили ими и старались сохранить и в инсценировке, и в актерском исполнении. Поисками точного физического самочувствия мы занимались с неменьшей тщательностью, чем в сложной психологической пьесе.
Ночь у подножия Серебряной горы в ожидании Жар-птицы, туманное утро на берегу Океяна, — в каждой из этих картин О. Ефремов — Иван и Г. Иванова — Конек искали то неповторимое и живое физическое самочувствие, которое помогло бы им найти и обрести подлинную веру в происходящее.
Я помню, как упорно мы бились над одной из картин. Это совсем маленькая сценка — после полета Ивана и Конька на Луну. Оба очень довольны. Еще бы! Они только что побывали на небе, дружески беседовали с Месяцем-Месяцовичем. Такая жизнь обоим очень по душе. Но вместе с тем оба устали и проголодались. Нужно было очень точно найти и натренировать в себе самочувствие, в котором возбуждение после чудесного полета соединялось бы с усталостью и голодом. Впереди еще куча дел, надо достать перстень со дна моря, так что присесть и отдохнуть можно только на несколько минут…
Лишь добившись этого самочувствия, актеры ощутили себя легко и свободно. Задрав ножки, Конек утомленно пристраивался к Ивану и тянулся к мешочку с сеном, предусмотрительно захваченному для него другом, а Иван закусывал краюхой хлеба и с удовольствием осознавал, на что способен человек, если он чего-нибудь сильно захочет… Ивана в «Коньке-Горбунке» часто клонит ко сну. Мне очень хотелось, чтобы Ефремов добился в этом полной правды. И надо отдать ему должное: желанием Ивана крепко, всласть выспаться Ефремов овладел виртуозно. Он так уютно, так взаправду устраивался и «засыпал», что детвора (еще до того, как Конек будил его, чтобы спасти от очередной беды) громко единодушно кричала: «Иванушка, проснись!» Ефремовский Иван знал за собой этот грех и чувствовал себя ужасно виноватым, когда сон одолевал его. Эта неловкость за свою слабость, искреннее сожаление, что ему не удается побороть ее, было одной из чарующих черт его Ивана. Любил поспать и Царь (А. Щукин), и весь его двор. Щукин хорошо играл эту роль. Просто, органично, с большим юмором. Он легко переходил от смеха и наивной детской восторженности к гневу и так же внезапно засыпал. Шифрин придумал ему невероятно смешной трон — люльку, и Щукин засыпал под колыбельную песню:
Спи, наш батюшка, усни,
Очи царские сомкни,
Взявши скипетр в кулачок.
Ляг на правый на бочок.
Ясных глаз не открывай,
Баю, баю, баю, бай…
Стоит мне вспомнить какой-нибудь кусочек из «Конька», как я слышу замечательную музыку В. Оранского. Наверное, после Ильи Саца не было в драматическом театре композитора, равного Виктору Оранскому. Чувство авторского стиля, безупречный вкус и тончайшее проникновение в самую суть режиссерского замысла всегда отличают его музыку. В его музыке к «Коньку» были и лирика, и юмор, и беззаботное веселье, и драматизм.
Одной из самых больших удач Оранского в этом спектакле была песня Царь-Девицы, широкая, вольная и вместе с тем по-девичьи шаловливая. Верилось, что такой песней действительно можно обратиться к Солнцу-брату, чтобы он разогнал злые тучи и уронил луч на землю или вызвал зарю. Тембр голоса М. Куприяновой, игравшей Царь-Девицу, на редкость подходил к музыке Оранского. Маргарита Куприянова — одна из самых талантливых актрис Центрального детского театра, необычайно разнообразная, всегда умеющая создать оригинальный характер. От нее всегда ждешь чего-то особенного, неожиданного, и почти никогда не обманываешься.
Я любила Риту Куприянову в роли Царь-Девицы. Тоненькая, как былинка, она выходила из челна, пела и танцевала в лучах восходящего солнца, и казалось, что у нее какой-то свой собственный мир, в котором ей хорошо живется.
Свободное копирование
