Немало трудов мы приложили, решая образ Конька — милой фантастической зверушки, влюбленной в человека. Как ни странно, именно тут, по поводу Конька, возникла острая внутритеатральная полемика.
Мне сразу увиделся Конек с длинными передними ножками и лошадиной мордочкой. Помню, как однажды, придя к Шифриным, я разыскала там две короткие палочки и, опираясь на них, пыталась показать движения Конька.
Ниссон Абрамович увлекся таким Коньком и стал рисовать разные конячьи мордочки-маски.
Нас горячо поддержал балетмейстер В. П. Бурмейстер и тут же набросал нашему Коньку великое множество танцевальных возможностей. Но маска стала предметом горячих дискуссий. Удивительная организация — театр! Интересы взрослых серьезных людей в какой-то момент вдруг фиксируются на совершеннейшем пустяке, и вместо того чтобы попробовать, поискать, проверить, в чем-то убедиться, вопрос переносится на «обсуждение». Все обсуждают, обсуждают умно и здраво, приводя всякого рода доводы, практические и теоретические, не желая понять, что нечаянно убивают этим что-то самое дорогое…
Актриса, репетировавшая Конька, категорически отвергла маску. Вопрос был поставлен «широко» — приводились доводы по поводу охраны здоровья, высказывались мнения, что современный актер заработал себе право выступать со своим лицом, что вообще нельзя возвращаться к этапу, давно пройденному Детским театром, и т. д. и т. п. Мы с Шифриным вынуждены были смириться. Я вообще долгое время в Детском театре чувствовала себя «неспециалистом» и потому часто как-то сдавалась, пока наконец твердо не поняла, что никакой существенной разницы между работой во взрослом и детском театре нет. Все в конечном итоге решает образный строй той или иной пьесы. А подвижность детского воображения значительно большая, чем думают взрослые.
Шифрин сделал эскиз парика. Но когда на первой публичной генеральной актриса вышла со своим лицом, в парике гривкой, — ничего не получилось. Не помогла и тщательно найденная и отработанная пластика Конька. Образному строю произведения был нанесен удар — Конька-Горбунка в спектакле не было. Вместо него было какое-то странное существо, к сказке Ершова не имеющее решительно никакого отношения. Дело было не в качестве исполнения актрисы, а в стилевой ошибке — средства выразительности не вытекали из сути произведения.
И вот что интересно! Малыши, наполнившие зал театра, не приняли этого Конька, не поняли его. Я никогда не забуду этого спектакля. Все как будто было хорошо, но в «Коньке-Горбунке» не было Конька, которого малыши хотели любить. И маленькие человечки замкнулись.
И тогда я вышла из повиновения, сказав твердо: будет маска! На мое счастье, Г. Иванова, назначенная на эту роль во втором составе, сказала: — Мария Осиповна! Я с наслаждением, хоть завтра, сыграю в маске!
Кончилось дело тем, что мы с Шифриным нашли замечательного мастера, который сделал маску с двигающимися ушами, закрывающимися и открывающимися глазами и ртом. Овладеть всей этой техникой было совсем не легко, но чего не сделает актриса, влюбленная в роль!
Как только была готова маска, мы повторили спектакль с другим Коньком, и все стало иным. Конек был ярко условным, но дети верили в него как в живого. Олег Ефремов, который играл Ивана, все спрашивал меня: «Скажите, каким образом передается через маску обаяние?» А я и сама не знала, как это через маску передается суть, «зерно». Тем не менее это было так. Я поняла, что если речь идет об образном решении спектакля, нельзя отвергать тот или иной прием потому только, что он «старый». Каждый раз образ и форма должны идти от сути данного произведения, независимо от того, повторение это какого-либо приема или действительно все ново. Тем более что — как говорил Алексей Дмитриевич Попов — никакими приемами никого уже не удивишь. Весь вопрос в том, что раскрывает данный прием.
Инсценировка Маляревского привлекла меня тем, что в ней был некоторый, довольно тонкий «переакцент» ершовской сказки. Героем становился Иван. Это было еще в недостаточной степени выписано, но когда Маляревский понял, что именно это меня привлекает, мы уже вместе с ним и — главное — со всем коллективом участников стали добиваться ясности замысла.
Мы просмотрели множество иллюстраций ершовской поэмы. Ивана чаще всего рисовали и в самом деле дураком, с глупым лицом и бессмысленно вытаращенными глазами. Такому дураку все блага достаются просто так, от везения, без всяких с его стороны заслуг и усилий.
А нам хотелось создать образ настоящего сказочного героя, который с помощью друга — Конька сам завоевывает и прекрасную Царь-Девицу, и царство. А дураком его называют за честность, за правдивость, за отсутствие житейской практичности. Нам казалось, что для сегодняшних ребят Иван должен быть тем умным, добрым, прекрасным человеком, которому каждый из детей будет сочувствовать, захочет помогать в минуты горести. А Конек будет являться в том момент, когда маленькие зрители станут напряженно искать способ помочь Ивану. Волшебство Конька будет подчинено доброму делу Ивана.
Иван, которого сыграл Олег Ефремов, вовсе не был ни глупцом, на которого сыплются блага, ни добрым молодцем, которому все нипочем. Напротив, добывать Царь-Девицу, лететь в небо, доставать Жар-птицу, лезть в котел с кипящей водой ему и трудно и страшно, но в то же время и очень интересно. Это тонко найденное ощущение талантливости натуры, пожалуй, было самым значительным в образе, созданном Ефремовым. Многообразными и как-то человечески богатыми были его взаимоотношения с Коньком. Не только Конек заботился об Иване, но и Иван был нежен, заботлив и внимателен к Коньку. Это была настоящая, серьезная дружба. Иван — Ефремов хорошо понимал границы доступного для Конька, и потому ряд своих размышлений о жизни (которыми мы широко пользовались и которые дети прекрасно слушали) он не адресовал Коньку, понимая, что ему самому надо многое додумать. А Конек — Г. Иванова в такие моменты примолкал, стараясь не мешать его думам, как это часто делают умные, преданные собаки. И Ефремову и Ивановой удалось пронести через весь спектакль аромат этой удивительной дружбы человека с волшебным зверьком.
Свободное копирование
