23 окт. 98
Похоронили Полонского,-- вернее, проводили на вокзал. Сегодня -- пятница, Полонский принимал тоже по пятницам (это, кажется, называлось "поэтические пятницы"). Теперь в церкви говорили, -- что это последняя пятница Полонского. Торжественность в эти дни все возростала и похороны вышли уже совсем торжественные: был великий князь Конст. Константинович {Вел. кн. Конст. Конст., поэт, писавший под псевдонимом "К. Р."} и Победоносцев {К. П. Победоносцев, обер-прокурор синода, вдохновитель реакционной политики Александра III и первых лет Николая II.}. При выходе из церкви я видел две митры. Толпа тоже собралась большая.
Все это было очень торжественно и печально... Мы шли по Литейному, а наперерез над толпой плыл другой белый катафалк, с другим гробом. Повернув на Невский -- опять встретили такой же белый катафалк, только поскромнее. Потом еще. Точно весь Петербург занят исключительно похоронами. За одним из этих встречных катафалков шло очень мало людей, но я заметил тот час же за гробом -- трех девочек гимназисток... Полонский уже отжил свое, он давно уходил также от близких,-- и немудрено, что тут вечная трагедия, чисто личная трагедия смерти, тонула в пышности "представительства". Но вид этих трех девочек, шедших за скромным гробом -- матери? отца? может быть последнего близкого человека? -- как то резче и со свежей болью ставил ту же трагедию.
С Полонским торопились к поезду... Гроб поставили в темный вагон, в роде товарного. Отпели литию и последние звуки "вечная память" заглушил "первый звонок". Публика двинулась к выходу, встречая другое течение: это впустили на платформу пассажиров. Давка, теснота, артельщики несут багаж, пассажиры торопятся, "второй звонок", усиленное движение... С отправкой поезда видимо торопятся. Третий звонок и свисток я услышал уже на лестнице вокзала.
Полонский отправился в свой путь кажется в 2 1/2 часа
Он, как и Тургенев, повидимому очень боялся смерти. Люди этого поколения начинали резким, но недостаточно глубоким отрицанием, потом переходившим в туманный мистицизм. "Молиться,-- говорил Тургенев,-- значит просить, чтобы 2X2 стало пять". А затем -- сначала написал "Призраки", а потом "Песнь торжествующей любви" и наконец "Клару Милич". В последнем рассказе мистическое настроение сказалось уже целиком: после ночного визита умершей Клары в руках у героя остается даже вещественное доказательство -- клок волос Клары. В таком настроении -- смерть должна быть особенно страшна: это не простое разложение и слитие с природой, и не "мытарства", наполненные все таки определенными образами. Это темнота, в которой окажешься наедине с покойником, и этот покойник -- ты сам.
"На смерть Тургенева" -- Полонский написал, что ни фимиамы, ни пение, ни слезы --
"Уж не нужны тому, кто в с_т_р_а_ш_н_ы_х г_л_у_б_и_н_а_х
"Вселенной ищет путь к Создателю вселенной".
Смерть для них "страшная глубина" и неведомые пути к неведомому Создателю, которого надо где-то отыскивать в страшных глубинах... И вдобавок, может быть, еще он помнит грехи молодого отрицания и кощунства, которого не искупает полуобращение из мистического страха под старость...
"Каждый век думает, что его борьба важнее других. Это вера века, в ней он живет и умирает, и мы будем жить и умрем в нашей системе". (Гейне, Италия, 115).
"Сердце поэта -- центр мира. Как же не быть ему в настоящее время разорванным? Кто хвалится своим сердцем, что оно осталось у него цело, тот доказывает только, что у него прозаическое, отстраненное от всего мира сердце. По моему-же сердцу прошел большой мировой разрыв, и в этом я вижу доказательство, что судьба почтила меня высокою милостию в сравнении с другими и сочла достойным поэтического мученичества". (Ит. 154).
Свободное копирование
