2 февраля
Уехал из Вачи в Павлово.
Вечером в павловском любительском театре. Давали "Грозу", с участием г-жи Зыбиной (Ал. Н. дочери Баранова). Места от 1 р. до 5 коп., сбор в этот вечер до 150 р.
3 февраля
Спал плохо. Утром в 6 часов начинается скупка.
Мне обещал придти Теребин, но я боялся пропустить. Ночью кто то приехал, ходили по корридору, -- вследствие этого я почти не спал. С 5 часов по улицам уже движение. В 6 выставили красный фонарь. Выглянув в окно,-- я увидел, как в 3-х местах вспыхнули огоньки и над ними затемнели кучи голов. Я оделся и сошел вниз. В это время кто-то зазвонил в колокол, прозвучавший под нашими воротами, в роде вечевого. Это пришел Теребин. "Номера", где я остановился находятся на Стоялой улице, главной арене скупки. Я думал, судя по тому, сколько явилось в Павлове перемен, что характер скупки тоже смягчился. Но ничего не изменилось. Сначала казалось, что разговоры не так мрачны, как во время кризиса в 1889 г. Но когда с Теребиным мы стали заговаривать с рабочими, то вокруг сразу образовалась куча, запрудившая улицу -- и опять полились те-же рассказы, и в них та-же горечь. Цены с 1889 г. не подымались до прежнего предела. 3 р. в неделю считается очень хорошим заработком.
Одним словом, почти ничего не изменилось. Промен, правда, почти исчез, но "треть", т. е. выдача товаром, осталась. Остались и те-же порядки при самой скупке: так-же тискаются, давят друг друга, лезут через головы. Так-же сидит Корочистов и ничего не покупает, так-же к Онучину подходят редко, избегая этого грабителя. Те-же рассказы про него: возьмет по одной цене, рассчитывает по другой, выдает чуть не всю плату товаром.
-- Чего уж, помилуйте: ножевщику красной меди навязывает. -- Куда она мне? -- Ничего, другим отдашь, кому надо. -- Чай на бандероли рубль шесть гривен, ставит два. А станешь говорить -- в загорбок накладет, кучера позовет. Что ты с ним поделаешь?
-- Без полицейского редкий рассчет у него обходится. Все приходится полицию беспокоить.
-- А то вот еще чего делает. Баба с товаром-те придет... ...Ей богу. Прихожу это недавно, за расчетом. Дверь-те приперта, а окно разбито. Я рукой задвижку отодвинул, вхожу... ...И товар тут-же. Уж я и не рад,-- только бы уйти...
Все то-же. И даже залог жен и детей.
-- Да, муж с товаром пошел, а жена или ребенок -- позябни тут. Конечно, в котором человеке уверится, так отпускает.
-- А бывает и так, -- вмешивается какой то старик,-- взял товар, получил деньги -- и свищет.
-- Ну, это один-два за все-те времена сделали, а уж на всю губернию слава.
-- Худая слава бежит, добрая лежит, известно.
И также никто не знает причины упадка. Лучше-ли было прежде, или хуже? Мастерок в пальто, с тонким, белобрысым лицом и мягким выговором, находит, что прежде было хуже. "Я 32 года хозяйствую, видал худшие времена. Бывало отец идет с товаром, семья-те вся на коленках стоит, богу молится..."
Это мнение, однако, встречает шумные возражения.
-- Нонче не то что на коленках, на брюхе елозий -- не поможет.
-- Прежде десяток у тебя 16 рублей брали, теперь 6. Тогда на треть все давали,-- говорили мы: ах на треть, вот тяжело нам! А теперь то рассуди, -- так тогда треть-то эта даром доставалась, прибавкой.
-- Главное дело оборот малый. Здесь, господин, в Павлове таких людей, у которых месячный оборот,-- может есть-ли 50.
-- Где 50,-- 10! А то на неделю немногие могут купить себе припасу. Он три замочки сделал -- несет на неделе. Отдает за что возьмут. Вот у меня замок, ему цена 32. За 31 я не отдам. Моих брателей вот сегодня нет, -- я домой несу. Я могу терпеть. А сегодня вот такой же замок, под эту форму -- 25, а недавно был 30. И отдают. Значит у него пятака нет, с десятка -- полтина скоски; он выроботал шесть десятков, значит три рубли у него уничтожились. А ведь он в выработке чего нибудь стоит.
-- Воду и мелют...
-- Воду молоть -- вода и выйдет...
Свободное копирование
