Дневник (1895-1898) - 80

4 февраля

Эту ночь (на вторн.) спал хорошо.

Имел слабость отступить от своих планов и подчиниться Штанге, который навязал мне визиты и знакомства, совершенно для меня в данное время ненужные. Был у Ив. Дм. Маклакова (податн. инспект.) и С. Петр. Меделеева (з[емский] нач.). Потом Штанге потащил меня к Мих. Андр. Ефремову, технику артели, на заседание, уверяя, что это на 1/2 часа и что артельщики огорчатся. Пришлось уйти около 12-ти и расплачиваюсь бессонницей. А главное -- ничего не видал. Рассуждали о мелочах, причем Штанге не мог сговориться даже с Ефремовым. Потом насильственно перетащил разговор на вопросы принципиальные, которые я утром ставил Штанге. Что будет, когда артель станет собственницей? Артельщики, ребята повидимому хорошие,-- отвечали, как урок. "Мы много довольны". Нет, не то, а не захотят-ли прекратить доступ новых артельщиков. -- Зачем? Мы понимаем, что не нам одним. -- Это мы должны сделаться кулаки. -- Устав не позволит. -- Это будет зависеть -- как правление (самое искреннее).

-- Спросите еще что нибудь, спросите, спросите.-- Это понукание ставит меня в самое дурацкое положение. Я чувствую себя в роли экзаменатора, которому испектор показывает благонравных учеников. Я заявляю, что не имею вопросов. Штанге экзаменует сам.

-- А что было бы если бы мы трое (Штанге, Ефремов и Влад. Ник. Зельгейм) вдруг бы уехали? -- Зачем уезжать.-- Ну, случилось-бы. Поехали в лодке и потонули.-- Дело бы расстроилось,-- говорит один. -- Мы бы обратились к начальству, что дескать определите нам таких людей, которые, чтобы могли вести наше дело.-- Мы-бы, как ни-то уж схлопотали-бы, а что попрежнему жить, на кулаков работать не согласны.

-- Почему-же так,-- из своей среды не могли бы выбрать людей? Что-же мы из другого теста что-ли?

-- Известно... Образованность...

Штанге производит впечатление человека, удаляющегося уже на некоторую высоту. Он находит все это естественным и на мое замечание, когда ясной лунной ночью мы идем мимо молчаливой новой артельной фабрики,-- что ведь будет же время, когда правление будет только исполнительным органом,-- отвечает, что такого времени долго не будет. Иначе сказать -- смирные ученики артельного принципа так и проживут и помрут под учительской указкой. Ему нужно (нерешительно) тысяч 30,-- тогда артель станет. По разочарованному и угнетенному виду Ефремова, я заключаю, что 30 пожалуй мало. Штанге говорит, что Ефремов -- плохой техник, но кажется все таки Ефремов работает больше всех. Книжки, билеты, подсчеты, выдачи -- на это ушло 4 года молодости и уйдет еще бог знает сколько. 30 тысяч достать трудно, а если и будут,-- неизвестно, не понадобится-ли еще столько, чтобы выдерживать конкуренцию с существующими фабриками. Труд их почти не оплачивается -- и когда будет оплачиваться -- тоже неизвестно. И Ефремов медленно, с тусклым взглядом и подавленным голосом говорит о делах артели и ее видах на будущее. "Могла-бы стать на ноги... Теперь есть небольшой чистый доход"... Зап[асного] капитала нет, первая сильная заминка и все кончено. Артель,-- я вижу это, держится искусственно, требует совершенно экстраординарных усилий и самопожертвования и в конце концов, -- только от будущего правления будет зависеть -- удержать артель от превращения в товарищество предпринимателей, в случае успеха.

А в случае неуспеха,-- какое горькое разочарование для этих 60 человек, над которыми смеялись, которых пугали, которым предсказывали неудачу!

Все это вместе взятое произвело на меня такое впечатление, что я проворочался с этими мыслями до 5 1/2 ч.утра, и надев валенки подсел к столу, чтобы набросать все это в книжку и выбросить из головы и сердца. А еще Штанге все требует, чтобы я побольше написал об артели. Что написать? Лгать -- не хочу и не могу. Написать правду -- значит толкнуть хоть сколько нибудь налаженное дело и содействовать его скорейшему разрушению. А может быть я и не прав. Придется, кажется, опять промолчать.

Вдобавок ко всему -- артель ножевщиков захватывает отрасль, лучше всего оплачиваемую и дающую сильных конкурентов. Замечательно, что в ножевом деле всего дальше подвинулась машина и фабрика,-- и все таки кустарям-ножевщикам лучше, чем замочникам, где фабрики нет и значит, кустарный строй остается в первобытной силе.