1896 год
13 октября 96 [Петербург]
Опять пропуски. Между тем, за это время произошло в моей жизни очень много событий. В том числе -- опять умерла одна девочка, Оля...
4 июня решился мултанский процесс. Я уже боялся, почти знал, что моей девочки нет на свете, но радость оправдания была так сильна, хлынула в мою душу такой волной, что для другого ощущения на это время не было места (правда, эта смесь стоила мне после очень много. Мне кажется, что я за это время потерял несколько лет жизни) {Под конец мултанского процесса В. Г. заболел острой бессонницей, продолжавшейся затем несколько лет, неоднократно возвращавшейся впоследствии и значительно подорвавшей здоровье писателя.}.
С мая моя семья в Петербурге {Сам В. Г. переехал в П-бург ранее (в янв. 1896 г.).} (переезд именно и стоил нам жизни нашей девочки: в Москве, проездом, она заразилась коклюшем от тетки Ольги Петр. Глупая привычка, с кашлем -- носиться и целовать детей). Жили мы в Финляндии, у самого моря. Целые дни -- звонкий и суетливый шум прибоя между камнями. Бедной Дуне приходилось слушать этот шум в последние дни угасания девочки (которую она кормила сама) -- и теперь она ненавидит море...
С сентября мы в Петербурге. Работа по редакции отнимает много времени. Вообще-же -- время для меня тяжелое и полно сомнений и печали. Я кажусь себе хуже и слабее, чем когда бы то ни было. Порой не узнаю себя, хотя меня не оставляет надежда, что вернется опять вера и сила.
Было не мало возни с цензурой. На место Феоктистова {Феоктистов, начальник Главн. Упр. по делам печати.}несколько месяцев назад назначен Соловьев {М. П. Соловьев состоял нач. Гл. Управления по делам печати с 1896 по 1900 г.}, человек недоброкачественный, ненавистник литературы и кроме того полусумасшедший. Говорят, его лозунг: "я главноуправляющий, значит призван управлять печатью". Вследствие этого он смотрит на себя, как на бурмистра в крепостном хозяйстве, наряжающего крепостных литераторов на работы. Потребовал некоторых издателей и стал "внушать". У Проппера ("Бирж. Вед.") и Гайдебурова (сына,-- "Неделя") потребовал удаления сотрудников: Меньшикова {М. О. Меншиков, известн. публицист, впоследствии один из столпов "Нов. Времени".} и Далина {Далин -- псевдон. Д. А. Линева, беллетриста и публициста.}. Эти лакеи-издатели -- согласились, и оба писателя исчезли из изданий, многим им обязанных. Далин упирался, ходил к Соловьеву, у них происходили об'яснения, достойные щедринских героев,-- но в конце концов Далин оказался все таки "запрещенным". При этом Соловьев весьма недвусмысленно предложил ему работать в консервативных органах. Он имеет в виду "перераспределение литературных сил". Бурмистр хочет перегнать крепостного рабочего с одного места на другое и вместо одной -- заставить его делать другую работу. "Консервативное направление представлено недостаточно". Помочь этому очень просто: запретить либералу писать в либеральном органе и вогнать его в консервативный, как в стойло!
Из этого уже видно, что над российской прессой поставлен не то идиот, не то сумасшедший. Выходит что-то вроде того, как будто юродивому дали в руки ружье и посадили у окна. И он палит. Прежде всего -- самодур,-- он нахвастал с три короба: закрою "Р. Богатство" и "Нов. Время". Далее: закрою все мелкие издания. Еще далее: воспрещение розничной продажи "Новостям",-- и второе предостережение непротивляющейся "Неделе". Затем воспрещение розничн. продажи "Гражданину", наконец недавно: приостановка того-же "Гражданина" на 1 месяц с отдачей под предварительную цензуру. Таким образом вместо какой бы то ни было системы -- неожиданность, вместо давления на либеральную прессу -- репрессии против сервилистов, непротивляющихся и льстивых, и -- ретроградов. Еще интереснее -- прямое столкновение с консервативным "Русск. Вестником". Редактор этого журнала -- Д. И. Стахеев, давно уже смотрящий на литературу, как на кормление. В помощники ему назначен К. П. Медведский, недавний полурадикал, потом юдофоб в "Наблюдателе", потом доносчик в "Русск. Вестнике". Его донос в июньской книжке "Р. В-ка" на "Р. Богатство" и на Мих-го {На Н. К. Михайловского.} (названного даже "надпольным анархистом" за ярко-радикальное направление, приданное им журналу) вызвал единодушное негодование всей прессы, и даже "Моск. Вед." и "Гражданин" не вступились за этого явного негодяя, еще недавно в "Наблюдателе" расхваливавшего того-же Мих-го и порицавшего "Р. Бог." лишь за недостаточно яркое направление {Упоминаемая здесь статья Медведского ("Ответ Русскому Богатству") появилась не в июньской, а в июльской кн. "Русск. Вестн." за 1896 г. Н. К. Михайловский ответил на нее в сентябрьской кн. "Р. Богатства" в ст. "Литература и жизнь".}. Этот же господин стал известен каким-то почти уголовным инцидентом в Астрахани (кажется), и когда комитет литературного фонда по поводу его просьбы о пособии пожелал исследовать эту историю,-- то Медведский поспешил отказаться от своей правды. И он же был назначен помощником Стахеева, "за редактора" "Р. Вестника". Стахеев уехал за границу, а Медведский потребовал себе аванс (говорят 1 1/2 т. рублей), не соглашаясь иначе подписать готовых листов. Издатели (Товарищество "Общ. Польза") кинулись в Главное Управление, прося позволить им взять другого "за редактора". Соловьев отказал. Книжка не вышла в срок, а так как по условию с наследниками Каткова, издатели, не выпустив книгу к 10-му, платят неустойку, то издатели пред'явили иск к Главному Управлению. Ирония судьбы,-- распорядившейся таким образом, что первый истинно-гражданский (во всех смыслах) протест против произвола в области печати исходит из ретроградного лагеря.
Теперь мне пишут из Нижнего от 11 октября: "Соловьев приезжал сюда осматривать выставку. Весь вечер он провел у Фредерикса нового вице-губ. и нашего цензора... Этот то Фредерикс передавал суть своего разговора с С-вым, очень откровенно излагавшим свое profession de foi. "Моя ближайшая задача, -- совершенно серьезно говорил Соловьев,-- уничтожить провинциальную прессу (!). Ее читает народ, а провинциальная печать поставила своей задачей дискредитировать лучшие мероприятия правительства: земских начальников, церковно-приходские школы и... полицию!" Когда же Ф. спросил, что-же читать народу,-- то С-в ответил: "О, мы для него будем издавать свои книжки".
Далее, в том-же письме мне сообщают, что Соловьев хотел приостановить нижегор. газету "Волгарь" за статью о купечестве на 8 месяцев. Это опять был-бы выстрел идиота в мимоидущего, более чем благонамеренного гражданина. С. И. Жуков, {Жуков -- редактор-издатель "Волгаря".}малограмотный купеческий сын только и мечтающий о том, как бы угодить начальству. Статья очень курьезная, прославлявшая купечество, которое "все может" и которое поставило свою охрану, в виде "молодых рынд" в боярских костюмах к приезду государя,-- написана не совсем грамотно С. Т. Морозовым. Жуков обрадовался. Он знает, что С. Т. Морозов приятель губернатора и запросто с Витте. От такой купеческой персоны могло-ли исходить что нибудь опасное? Оказалось, что бедняга во 1-х очутился под градом насмешек всей прессы, а во 2-х -- Соловьев чуть не приостановил начальстволюбивую газету. "Об этом, будто-бы (пишет мой корреспондент) состоялось постановление Главного Управления по делам печати, но министр не согласился".
Министр,-- Горемыкин,-- человек пассивный, но неглупый и сравнительно здравомыслящий. Будь на его месте хоть недавний Дурново, -- сумасшедший "управляющий печатью", (я управляющий -- значит, и призван управлять печатью,-- говорил он) наделал-бы таких дел, как конь с норовом, попавший по нечаянности в посудную лавку.
На днях в типографии разослан следующий циркуляр:
На основании ст. 6 Уст. о ценз. и печ. Св. зак. т. XIV изд. 1890 г. от предварит, цензуры из'яты в обоих столицах, м. прочим, все оригинальные сочинения об'емом не менее 10 печатных листов и все переводы об'емом не менее 20 печ. листов.
Между тем в печати постоянно появляются и такие бесцензурные книги, которые, при об'еме -- оригинальные в 10 и переводные в 20 листов, не составляют одного сочинения, как это должно бы быть по буквальному смыслу закона, а составлены из двух и многих сочинений. Кроме того замечено, что при издании переводных сочинений, могущих по об'ему не подлежать предварит. цензуре, в состав 20 листов или-же сверх сего -- включаются оригинальные предисловия и примечания переводчиков, непринадлежащие к тексту переведенного сочинения и, по своим размерам, подлежащие предварительному цензурному рассмотрению. Наконец, печатаются без предварительной цензуры и сборники скабрезного и вообще неприличного содержания песен, куплетов, шансонеток и т. п. произведений разных авторов, рассчитанные на широкое распространение среди народа.
Признавая печатание подобных книг без предварительной цензуры не соответствующим требованиям указанного закона, Главное Управление по делам печати предложило раз'яснить типографиям, что без предварительной цензуры могут быть печатаемы установленного об'ема лишь книги, заключающие в себе одно какое либо сочинение. Исключение может быть сделано только для таких сборников учебных или научных, каковы напр.: хрестоматии, историч. материалы и т. п.
Об'являя вышеизложенное распоряжение содержателям заведений печати для точного исполнения, прошу... и т. д. 24 Сент. 1896 г.
Этим распоряжением сразу отменялось действие закона по отношению почти ко всей книжной прессе. Теперь значит без предварительной цензуры можно было-бы печатать лишь большие романы и монографии не меньше 10 печ. листов. Все повести и рассказы, все сборники стихотворений, все критические статьи, хотя-бы и одного автора, но составляющие не "одно сочинение" в буквальном смысле,-- подлежали цензуре. Посмертной цензуре должны были подвергнуться "Записки охотника", все повести и рассказы Гоголя, Достоевского, Щедрина (за небольшими исключениями). Предисловия-же,-- буквально все, если только кто либо не ухитрится написать предисловие в 10 печ. листов!
Разумеется эта новая резвость лошади в посудной лавке произвела настоящий переполох в типографиях и среди издателей. О циркуляре толковали факторы, метранпажи, наборщики, книгопродавцы, приказчики, не говоря об авторах и издателях. Тут уже не было речи о направлениях: ведь и Катков должен был идти в цензуру наравне с Салтыковым! И всего характернее то, что искреннее недоумение водворилось среди цензоров: циркуляр изданный в разгар книжного сезона,-- кидал в цензуру сразу целое море уже начатых изданий, а ведь цензурные силы на это рассчитаны не были.
Разумеется, все это и осталось совершенно неприменимым. Первым-же издателям, кинувшимся в Гл. Управление -- раз'яснено, что статьи одного автора будут считаться за одно сочинение (текст циркуляра: "без предварительной цензуры могут быть печатаемы установленного об'ема лишь книги, заключающие в себе одно какое либо сочинение"). Остаются переводы, альманахи и предисловия. Это сразу уменьшает размеры катастрофы в злополучной посудной лавке более, чем на 3/4. Но все-же опустошения еще довольно значительны, если только -- лошадь не будет убрана в более или менее близком будущем.
Кстати история петиции литераторов. 8 янв. 1895 г. было подписано (114 писателями) ходатайство об освобождении печати от произвола. Подано оно 24 января того-же года. 12 марта городовой литейной части принес В. А. Бильбасову, как одному из подписавших петицию,-- уведомление Мин. вн. дел (через полиц. участок и даже без вручения самой бумаги) о том, что ходатайство 114 лиц признано "незаслуживающим никакого уважения". Бильбасову только показали эту бумагу, но не отдали, а потребовали росписку в прочтении, как это делала нижегородская полиция, исполняя барановские "подметные законы" {Далее следует текст петиции литераторов, уже приведенный однажды В. Г. (см. запись под 16 марта 1895 г.), и изложение записки К. Г. Градовского "О пересмотре закона о печати". Дневник 1896 года заканчивается выпиской: "Из трудов с'езда книгопечатников".}.
Свободное копирование
