25 сент.
В 12 1/2 часов дня выехал из Нижнего в Елабугу, на пароходе "Гоголь", на заседание по делу мултанских вотяков, обвиняемых в человеческом жертвоприношении {Дело Мултанских вотяков слушалось первый раз в 1894 г., при чем вынесен был обвинительный приговор. По жалобе защиты приговор этот был Сенатом кассирован. Теперь предстояло вторичное разбирательство, на которое В. Г. ехал в качестве корреспондента.}.День серый, вечер туманный и темный; легкий ветер гудит в широкой трубе, оглашая весь пароход каким-то глубоким, довольно унылым звоном и гудением. Все это вторит необыкновенно мрачным впечатлениям, вынесенным от чтения дела и жалобы защитника. Каков бы ни был вторичный приговор суда (первый отменен сенатом) -- человеческое жертвоприношение несомненно было: если вотяки не принесли в жертву Матюнина (убитый), то вотяков принесли в жертву на алтаре полицейского и прокурорского честолюбия...
Со мной едет мрачный лесничий, с чорными глазами, очень грустный и угнетенный. Узнав, что я еду в качестве корреспондента в Елабугу, он пожимает плечами:
-- Что пресса! Пишут пишут, а все... Нет, что тут пресса... Ну, и осудят невинных, мало-ли...
Из дальнейшего разговора я узнаю, что он -- лесничий 2-го разряда в Макарьевском уезде, что управляющий госуд. имуществами Лепковский его преследует, заставил ездить бог знает зачем в Петербург, там признали его правым, а все таки переводят на худшее место...
-- Мальчик у меня в гимназии, в приготовительном. И тот, поверите-ли, изнервничался, начальство даже замечает: папу в Сибирь переводят, за что?..
В чорных глазах лесничего мелькает что-то в роде слезы. Лепковский действительно дубина, человек грубый и несправедливый.
Мы разговорилися. Мне передалась часть его тоски, а зато он немного оживился. -- "Две недели кроме чаю почти ничего не ем и не пью... А вот разговорился -- все таки легче".
Через некоторое время, выйдя опять из своей каюты,-- застаю в общей молодого человека с закрученными кверху усиками и каким-то неприятным фатовским выражением лица. Встает и знакомится:
-- Имею честь видеть г-на Короленко?.. Я -- Печенкин, родственник Л. M-ны, которая к вам явилась так, можно сказать, странно...
-- Я был очень рад, так как Людмила Матв. очень хорошая девушка... и мы все ее очень любим...
-- Нет, но все таки... Явиться незнакомой, так прямо, потому только, что вы -- писатель... Это нахально... Угодно коньячку?
Мне кажется, что сам он действительно нахал. А через некоторое время у нас во 2-ом классе разыгрывается целый скандал. К молодому человеку подходит официант и подает счет. Оказывается, что он ехал сначала в 1-ом классе и на требование билета ответил высокомерным отказом. Теперь перешел во 2-й. Это возбудило в официанте сомнение и он потребовал уплаты. Печенкин обиделся.
-- Пошел вон, халуй.
-- Это даже довольно глупо, что вы меня ругаете, вы требовали и обязаны уплатить.
-- Не уплачу, по принципу... Пошел вон!
Призывают капитана. Тот сначала очень вежливо просит билет.
-- Не желаю показывать. Я пред'являл уже.
-- Нет, вы сказали, что пред'явите после.
Нетвердыми шагами молодой человек подходит к какой-то коробке и достает оттуда билет 2-го класса.
-- Вы ехали до сих пор в 1-м, потрудитесь доплатить и заплатите также по счету.
-- Убирайтесь вон.
-- Прошу не говорить дерзостей. Я капитан.
-- Что вам нужно?
-- Требую уплаты.
-- Как смеете требовать... Всякий холуй будет требовать... с меня! Гайка слаба-с!..
-- Что такое?
-- Гайка слаба.
Как это случается часто, это "гайка слаба" выводит капитана из себя хуже, чем ругательства. Он обещает его привязать к брашпилю...
-- Гайка слаба-с... Я гвардии поручик, и какой нибудь халуй может мне приказывать...
-- А, халуй, a, гайка слаба!.. Матросов!..
Являются матросы.
-- Привязать его к брашпилю.
Тут я вмешиваюсь и говорю:
-- Ни к какому брашпилю вы его не привяжете.
-- Вы за него заступаетесь?
-- Нисколько. И если вам угодно будет составить протокол, -- я охотно подпишусь в качестве свидетеля. Но ни для каких привязываний к брашпилю не вижу оснований.
-- Попробуй,-- кричит Печенкин.-- Я тебе голову прострелю...
Капитан сдается на мои резоны, матросы удаляются, а струсивший все таки герой призывает буфетчика.
Приходит пьяный буфетчик, покачиваясь и подходит вплоть к нему.
-- Который коньяк вы брали -- должны заплатить...
Тот платит и обращаясь к официанту, говорит:
-- А тебе на чай -- ни звука!..
Затем начинает ломаться и лгать: в первом классе он ехал потому, что там молодая дама,-- вы заметили?.. Она со мной, знаете-ли... ну попросту сказать...
Следует циничное и по всем видимостям лживое хвастовство. Мне становится противно и я ухожу на палубу. Он находит меня и там и заводит опять разговор. Оказывается, что он -- земский начальник Семеновского уезда...
-- Судил недавно: муж ищет с жены 2 рубля приданого. Обещали 60 рублей, дали 58... "По указу его величества... Обвинитель!.. Согласны вы дать отсрочку две недели?.. Подсудимая! Можете через две недели отдать?.. Ха-ха! А вот исправники -- главное зло в жизни земского начальника"...
Я ухожу в свою каюту и запираюсь...
И этот гадкий щенок тоже судит и приговаривает, и распоряжается тысячами мужиков по своему усмотрению...
-- Большая часть этакие -- со вздохом и как то сентенциозно произносит в темноте под моим окном, какой-то пассажир, повидимому сельский торговец... -- Что делать! Дадена власть...
(Кажется, вдобавок самозванец?) {1 Повидимому, позднейшая приписка В. Г.}.
Свободное копирование
