21 сентября 1895
Странная посетительница. Недавно в "Волгаре" появилась дрянная заметка след. содержания:
От редакции. В одно местное благотворительное учреждение, как нам вчера сообщили, с некоторого времени является пожилая седовласая особа, невысокого роста, неряшливо одетая, которая называя себя репортером "Волгаря", требует для обозрения книги этого учреждения и вообще поведением своим вызывает неудовольствие.
Во избежание недоразумений, а может быть и такого рода поступков со стороны этой "особы", которые могут вызвать нарекания, мы заявляем, что в данном случае представляется факт грубого самозванства. Упомянутая особа репортером нашим не состоит.
В то же время мы предупреждаем таинственную "особу", что если слухи о ее похождениях повторятся, то нами будут приняты энергические меры, к обузданию ее недобропорядочности.
Ред.
"Волг." No 244. 6 сент. 1895.
На это вскоре в другой нижегор. газете "Нижегор. Листке" появился следующий ответ:
Письмо к Редактору.
М. Г.
До меня дошли слухи, что некоторые лица, прочитав в No 244 "Волгаря" заметку "от редакции", предположили, что речь идет в ней обо мне. В виду этого нахожу нужным заявить, что если только редакция "Волгаря", а с нею вместе и лицо, своими сообщениями подавшее повод к упомянутой заметке, подразумевали действительно меня в неназванной заметкою особе,-- то вся заметка от начала до конца представляет одну только ложь и клевету: нигде я себя репортером или вообще сотрудницей "Волгаря" не называла,-- а потому указываемый редакцией этой газеты "факт грубого самозванства" ко мне не относится,-- никаких книг не требовала,-- да никто и не исполнил-бы, конечно, подобного требования,-- и ни в ком неудовольствия своим поведением не вызывала; вообще никакой "недобропорядочности", которую редакция "Волгаря" собирается обуздать, не проявляла -- ни теперь, ни тогда, когда еще состояла сотрудницей "Волгаря". Примите в уверение и пр.
А. Шмидт
Ниж. Лист., No 248 -- 11 сент. 95.
Редакция "Волгаря" разумеется хорошо знала, что г-жа А. Шмидт не имела надобности называть себя репортером "Волгаря", состоя в действительности репортером другой газеты. Это был просто полемический ход, направленный к тому, чтобы лишний раз подчеркнуть смешные стороны нижегородской "девицы-репортера", работающей для соперничающего издания. К сожалению, в портрете, действительно все узнали сразу примелькавшуюся фигуру, отмеченную резкими своеобразными чертами. Немолодая уже, маленького роста, с вечным пледом на одной руке, в стоптанных калошах,-- она мелькает всюду -- на улице, в театре, в собрании, в присутственных местах -- и всюду наводит ужас своим появлением: ее допрос чисто американский, подробный, назойливый и бесцеремонный. Кроме того она имеет слабость, не ограничиваясь расспросами, сообщать собеседнику подробности своих личных дел, столкновений с редакциями и своих домашних обстоятельств. Все знают, что у m-lle Шмидт есть мамаша, женщина лет 70, которую недавно она рекомендовала в компанионки одной даме отправляющейся в Крым. Вместо всяких других аргументов в пользу этой комбинации, она говорила просто:
-- Маме так нужен крымский воздух.
Еще недавно был также и папаша. Рассказывают, что этот почтенный человек был чиновник, что-то где-то растратил и потерял должность. И мать, и дочь тем не менее считали его каким-то кумиром и соседи имели случай видеть не однажды, как в солнечные дни почтенного родителя выкатывали на кресле на солнышко, подвязывали ему салфеточку и кормили с ложечки яичками в смятку. Это не помешало m-lle Шмидт однажды рекомендовать родителя, вместо себя, для занятий с детьми тех-же соседей:
-- Папочка такой умный!
Хотя на это не последовало согласия,-- А. Н. Шмидт тем не менее внедрила своего папочку и он приходил раза три, пока на это не последовало решительного протеста. Вскоре после этого родитель умер, и Анна Никол. по этому случаю заняла во многих местах сколько могла. Взяла и у меня 10 р.,-- и никому не отдала. Одни (и сама она) говорят, что она очень бедствует, тем более, что в газете ее сократили. Другие уверяют, что она страшно скупа и что у нее лежит несколько тысяч в банке. Что она страшно скупа -- это несомненно: в редакции она то и дело выпрашивает то чернил, то бумаги и в конце концов пишет все свои заметки на оборотах ненужных типографских полос и даже на клочках макулатуры. А Сергея Ив. Жукова окончательно вывела из себя требованием в дождь "редакционного зонтика". Репортер она отличный, лекции записывала образцово, а однажды привела в большое смущение председателя губ. управы. Явившись к нему, она вынула зап. книжку и прочитала оттуда справку: в таком-то году такое-то собрание постановило поручить управе собрать такие то сведения и внести такое-то ходатайство. Прошло около 6 лет. Г-жа Шмидт желает получить сведения -- какой ответ последовал на ходатайство земства? Справились: постановление было, но все о нем забыли...
Как бы то ни было,-- в Нижнем есть девица-репортер, появление которой наводит некоторый трепет. Недавно она прислала мне письмо с вопросом, когда я могу ее принять для некоторой беседы. Эта беседа состоялась сегодня. Анна Николаевна, одетая опрятнее (может быть результат заметки "Волгаря"), предупреждает сразу, что не станет у меня отнимать много времени "обычными своими делишками". На этот раз ее привело ко мне желание знать мое мнение по одному вопросу, который для нее очень важен.
-- Прошу садиться.
-- Я хотела знать ваше мнение о религии.
-- То есть?
-- Видите-ли... В настоящее время существует или вернее зарождается новая христианская секта, непохожая ни на одну из существующих. Принадлежат к ней люди интеллигентные; они признают и прогресс, и культуру, и науку. Они желают всем возможного счастия, но дело лишь в том, что счастия нет на земле. Полное счастие возможно лишь после пришествия Христа.
-- Т. е. "второго пришествия" хотите вы сказать.
-- Да, второго пришествия. Полного счастия нет, и неправда-ли, оно невозможно. Допуская даже прогресс знания, культуры, прогресс социальный, все, что уменьшает страдание, все таки мы увидим, что есть горе, потому что есть смерть...
Какое-то особенное чувство проходит по лицу ее. Мне приходит в голову почтенный родитель, но мне не смешно, и я слушаю со вниманием и интересом этот неожиданный монолог.
-- Допустим даже, что прогресс науки устраняет самую смерть в будущем. Изобретен такой обмен вещества, который жизнь поддерживает постоянно в одном, известном напряжении. Это невозможно, но ведь мыслимо, неправда-ли. Но и тогда нет полного счастия, потому, что... смерть была и этого ничем не изгладишь из памяти. Смерть была у каждого из оставшихся.
Образ почтенного родителя опять проходит в моем воображении, но опять мне не смешно. Я вижу, что эта смерть так-же важна для моей странной собеседницы, как всякая другая смерть для всякого другого любящего человека. И я утвердительно киваю головой.
-- Полное счастие возможно только после конца этого мира, когда опять придет Христос. Эта вера не исключает никакой другой веры. Видете-ли,-- нужно признать, что ни в одном из существующих культов нет достаточно об'единяющей силы -- все они спорят и все разделены. Та вера, о которой я говорю,-- признает все остальные, не станет спорить, но внесет нечто новое, нечто такое, что дополнит все остальные и таким образом примирит.
-- Ее догматы?
-- Пока я не вправе сказать вам об этом более, чем я сказала. Мне очень, важно знать, что вы об этом думаете (странный взгляд искоса и исподлобья).
-- Я не знаю еще о чем? То, что вы сказали,-- есть лишь отвлеченное, почти обезличенное христианство. И теперь мы знаем многих христиан, не отрицающих прогресса культуры и науки, терпимых к другим верам... Мы знаем, пожалуй, даже и таких язычников. Здесь нет еще определенных признаков какой нибудь новой веры.
-- Виновата. Я поставила вопрос не ясно и неопределенно: допускаете-ли вы дальнейшую эволюцию христианства? Вы знаете, многие верующие признают, что в христианстве уже дана вся истина и значит его развитие закончено навсегда. Мне интересно, думаете-ли вы также, или допускаете, что христианство имеет еще свою эволюцию?
-- Я несколько изменю формулу: я признаю, что религия человечества имеет еще свою эволюцию и эпизоды этой эволюции, быть может, оставят далеко позади самое (нынешнее) христианство. Но я не уверен, что эта дальнейшая эволюция должна считаться именно эволюцией христианства.
-- Почему?
-- Извольте. Я считаю, что вера есть мораль и познание. Она раскрывает сущность мировой жизни в познавании и дает правила для человека в этой мировой жизни. По моему мнению, христианская мораль -- очень возвышенна. Но христианское познание мира слабо и наивно. Мы может быть накануне огромного потока совершенно новых мировых представлений, открытий, накануне новой космогонии. А тогда и мораль должна будет получить новые основы... Впрочем, я думаю все равно, как будет называться новая вера. Я полагаю, что она будет когда нибудь...
-- Вот это я и хотела знать... В Апокалипсисе говорится, что проедут по всему свету четыре всадника. У одного конь черный и сам он черный, у другого рыжий, у третьего еще какой то, а у четвертого конь белый и сам он бледный. Это и будет, по толкованию этих людей -- новая вера... Она призовет к себе всех, кто может во что нибудь веровать, хоть во что нибудь... Ее не примут только ни во что неверующие.
-- То есть, атеисты...
-- Видите-ли,-- нет таких цельных людей. Все относительно. В одно время не верит, потом может быть поверит... Только те, кто ни во что совсем не верит...
-- То есть все таки, скажем, "закоренелые атеисты",
-- Ну, да. И притом будут гонения.
-- При об'единенной вере?
-- Да, потому что сначала будет больше верующих, чем неверующих. А затем наоборот: верующих меньше, и они подвергнутся гонениям. Но это для них будет такая полная радость, эта близость Христа и конца, для которой они работают, что самые гонения не могут препятствовать счастию. И все должны способствовать приближению этого времени. Что вы думаете, г. Короленко, о такой религии?
-- Повторяю, я ее еще не вижу и не знаю, в чем дело.
-- Наступит время, вы узнаете и многие узнают... Пока я не вправе сказать вам больше. Вы сказали, что допускаете эволюцию религиозной идеи. Это пока все, что я хотела знать. Простите, что отняла у вас время.
Она встает, берет ридикюль и платок.
-- Теперь скажите, когда будет собрание членов архивной комиссии?
-- Я уезжаю на несколько дней. Мы соберемся по моем возвращении.
-- А общества поощрения высшего образования?
-- Этого не знаю.
-- Но ведь вы в правлении?
-- Да, но все таки еще не знаю, когда назначат. Я давно не видал ни председателя, ни других членов.
-- Не можете ли вы узнать и известить меня.
Одним словом, передо мною опять m-lie Шмидт, девица-репортер, заботящаяся о доставлении стольких то строк ранее соперника Холодковского.
Свободное копирование
