Дневник (1895-1898) - 37

31 марта

Вчера проводили из Нижнего А. Н. Анненскую, и Т. А. Криль {Т. А. Криль (впоследствии Богданович), племянница и воспитанница Анненских.}. Наш кружок в Нижнем уменьшился и потерял очень много с от'ездом семьи Анненских.

Странные явления приходится наблюдать теперь в России. Недавно у нас из скромной записки А. А. Савельева о школах грамоты и отмене телесного наказания сделали чуть не покушение на государственный строй, и в "Московских Ведомостях" какой-то Букеевский вспоминал по этому поводу о "конвенте". Теперь газеты сообщают о том, что в другом земстве гласный умер от волнения, защищая тот же элементарный вопрос "о пользе просвещения".

"В Белгородском уезде (Курск. губ.), по словам "Недели", скоропостижно умер давний земский деятель г. Борщов при совершенно исключительных обстоятельствах. В земском собрании рассматривался вопрос о народном образовании, при чем г. Борщов горячо защищал новые меры к развитию школьного дела. Ему возражали и завязались горячие прения; г. Борщовым овладело столь сильное волнение, что он тут-же умер, стоя на посту защитника народного просвещения. Он принадлежал к числу видных местных общественных деятелей, был прежде уездным предводителем, потом председателем курской губернской земской управы, а в последнее время состоял земским гласным". (Волгарь,-- 31/III -- 95, No 88).

Грамота, школа, очевидно, грозит целости Российской Империи! Недавно у нас происходила интереснейшая переписка. Нижегородская охрана донесла в Петербург и оттуда пришел запрос подписанный самим Шебеко {Жандармский генерал из III Отделения.} -- по след. поводу: некто Жемчугов читал в воскресной школе "свое" (!) сочинение о том, что какой-то генерал ездит к своей содержанке и что тот-же генерал строго обошелся со своим подчиненным, отчего тот даже и умер. А для того, чтобы "начальство" не могло застать Жемчугова за чтением таких ужасных вещей,-- у дверей стояла стража из учениц, а на столе на всякий случай лежали стихотворения Некрасова. Кто-то из шпионов или шпионок охраны доносит это Евецкому. Этот маниак тотчас-же царапает об этом дальше. Это не удивительно. Но трудно не удивиться, когда от "высших правителей" приходит не замечание Евецкому, что он доносит о таких глупостях, а запрос через учебное начальство. Новость о том, что какой-то генерал имеет любовницу и строго обращается с подчиненными -- очевидно признается необыкновенно опасной для взрослых слушателей в воскресной школе. "Народ" положительно не должен знать, что у некоторых генералов могут быть любовницы, и строгое обращение с подчиненными тоже должно казаться "народу" совершенно невероятным в "самодержавном" государстве!

Дальнейшее течение этой замечательной переписки еще интереснее. В Нижнем начинается тревога, идут расспросы, справки и т. д. Наконец, дело выясняется и пишут ответ, из коего видно: Жемчугов действительно читал рассказ, в котором встречаются оба эпизода: т. е. и строгий генерал, распекающий чиновника, и даже его "особа". О генерале сказано: "Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величествены, но немногосложны. Главным основанием его системы была строгость. "Строгость, строгость и строгость"... У него была приятельница, "Каролина Ивановна, дама, кажется, немецкого происхожденя". А чиновник, которого генерал распек и который после этого умер -- назывался Акакий Акакиевич Башмачкин. В доносе Евецкого одно только оказалось немного неточным: сей опасный рассказ написан вовсе не Жемчуговым, а Николаем Васильевичем Гоголем, и называется "Шинель". Читать Гоголя в воскресной школе не воспрещено и потому ставить стражу не было надобности, а тем еще более класть на стол Некрасова, который именно к чтению не разрешается. Все сие и отписано на запрос через учебное начальство (Московский учебный округ),-- но Жемчугов, читавший это опасное сочинение,-- устранен уже ранее от преподавания в воскресной школе собственной властию остроумного и либерального генерала Баранова. И в самом деле, не дожидаться-же губернатору, пока учебный округ дознается, кто сочинил рассказ "Шинель" -- нижегородский адвокат Жемчугов или Николай Васильевич Гоголь {Начало этого рассказа очень кстати: "Говорят,-- недавно поступила просьба от одного капитан-исправника,... в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится всуе. И в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где, через каждые 10 страниц является капитан-исправник, местами даже в совершенно пьяном виде". Мог-ли Гоголь в 1841 г. подозревать, что в конце века адвокат Жемчугов понесет некую кару по подозрению в написании "Шинели", разрушающей "государственные постановления" упоминанием всуе о некоем "значительном лице"... Удивительно, как мало прогрессировали у нас взгляды "правительства", в лице разных "значительных особ" -- и вообще и на литературу в частности. Мы читаем в "Русской Старине" о Магницких, Аракчеевых и Закревских -- и смеемся. А современные Магницкие и Закревские поставляют точь в точь такой-же материал для будущей "Русской Старины". (Прим. автора).}?

Наднях похоронили Вышнеградского, бывшего министра финансов. Недавно, в Париже, Цион (de Cyon), бывший союзник и приближенный Каткова {M. H. Катков, (1818--1887 г.), известный публицист, издатель "Моск. Ведомостей". На протяжении своей публицистич. деятельности, К. из умеренного либерала превратился в крайнего консерватора.}, негодяй и шантажист, выпустил брошюру "M-r Vitte et les finances russes" {"Г. Витте и русские финансы".}, о которой очень много писали наши газеты всех лагерей. В этой книге Цион хвастается, что это он своими разоблачениями низверг Вышнеградского. Это очень вероятно, по крайней мере газеты не пытаются этого оспаривать. Преемник Вышнеградского лучше справился с шантажистом: он пошел ему навстречу и сам принял меры к распространению шантажного сочинения. Это очень ловко. Вообще Витте, повидимому, человек очень умный и талантливый,-- но... разумеется заботится главным образом о карьере самого "M-r Vitte". За этим уже следует les finances russes, a в остальном, конечно, m-r Vitte предпочитает плыть по течению. Заметно некоторое стремление оградить хоть отчасти государственное казначейство от окончательного разграбления "российским дворянством",-- а затем "энергические меры по взысканию недоимок" и ловкие операции на бирже -- поддерживают еще на неопределенное время российские бюджеты, и росписи выходят довольно приличными. Формула "ён достанит" -- еще служит России свою службу. Ен еще и еще достает.