Дневник (1895-1898) - 36

29 марта

Вчера Баршев вернулся. Слухи оказались совершенно неосновательными и указывают только настроение в нашем обществе.

В губернии ведется разом несколько расследований, направленных против школ и учителей. Во 1-х против Григорьевской школы. Там есть учитель Великанов, с которым я познакомился в "голодный год". Его считают "толстовцем", т. е. он держится учения о непротивлении злу насилием, может быть еще вегетарианства (хотя я и не знаю точно,-- может быть он ничего этого и не держится). Учитель прекрасный; пользующийся любовью и оказывающий самое обаятельное влияние на учеников. Человек с чистыми, немного наивными глазами мечтателя именно в пассивном толстовском роде,-- но очень работящий и дельный в чорной педагогической работе, которая для него скрашивается именно этими мечтаниями. Учительствует давно.

В Григорьевской земледельческой школе преподает закон божий священник из Шутилова, человек смирный и порядочный. Но священник села Обуховки давно желает приобщить к своим скромным доходам еще земское жалование за преподавание. И потому давно покушался доносить, а ныне осуществил это намерение: на Григорьевскую школу поступил донос, что там "преподается хула на Бога". Откуда сие? Великанов -- толстовец, и часть учеников отказалась от убоины, а отказаться от убоины,-- значит покушаться на церковь и подрывать основы {По этому поводу вспоминается невольно небольшой эпизод. Несколько лет назад в Нижнем судили скопцов. Экспертом был вызван свящ. Кармазинский, смотревший только в глаза прокурору и старавшийся угадать, что ему надо. Между прочим он говорил: кто не ест мяса, "гнушаясь яко нечистым" -- анафема -- проклят... Потому что церковь не велит осуждать. (Примеч. автора).}. В сущности-же весь вопрос сводится к тому, что ученики о чем то думают, чем-то увлекаются, хотя бы даже и непротивлением. А этого современная педагогия допустить не может.

Другое расследование -- о Ермолаеве, учителе из мордвы. Это опять человек не заурядный и потому легко привлекающий внимание и подозрение. Свою роль "учителя" он понимает очень широко и серьезно и, не ограничиваясь преподаванием букваря в школе, стремится воздействовать на среду. Между прочим, его стараниями закрыт кабак в селе. А закрытие кабака еще хуже, чем неядение убоины. Оно показывает, что учитель "имеет влияние", а затем стоит нацарапать донос тому-же кабатчику и уже это влияние окрашивается "политической окраской". На сей раз выступили кабатчик и поп, бывший завсегдатай закрытого "трактира". Кабатчик взял на себя часть "государственную", священник защищает религию. Оказывается, что учитель Ермолаев ходил одно время в лаптях, "хотя имеет достаточные средства на покупку сапог". Это во 1-х. А во 2-х, один молодой мордвин как-то не перекрестился, садясь за стол, и по донесению священника утверждал, что иконы -- доски и что молиться на них не следует. А сей мордвин два года назад учился у Ермолаева, из чего ясно, что свои, "идеи" почерпнул именно у него. Теперь разом расследуют: о богохульстве мордвина и о вредном влиянии учителя. Бессмысленность и лживость доносов очень может быть и обнаружится, но учителям все таки не сдобровать. Дело не в том, ложен или справедлив донос, а в том, что донос есть. А между тем и без того уже директор нар. училищ Глазов обвиняется в бездействии. И бездействие это выражается вовсе не в том, что училищ у него прибавляется мало и образование развивается тихо, а в том, что кое-где на учителей доносят, а он не принял заранее мер к сокращению зла, т. е. не достаточно ревностно исполняет роль жандарма по отношению к учителям и школам. Еще не так давно, лет 10--15 чиновники министерства нар. просвещения отвечали в таких случаях:

-- Он учитель хороший, а если за ним окажутся политич. преступления,-- уличить и доказать их ваше дело, а не наше.

Теперь это была-бы неслыханная смелость. Теперь дело дошло уже до того, что несколько недель назад Глазову Евецкий сделал прямое предложение -- организовать шпионство среди учителей. Глазов, очень, даже слишком пожалуй, много уступавший -- тут возмутился и свое возмущение скромно выразил замечанием, что это -- не "в нравах нашего ведомства". И вот теперь идет уже переписка "о бездеятельности директора училищ Глазова", в которой осуществляются угрозы Баранова!.. Что при таких условиях может сделать директор для защиты учителя, на которого любой кулак или пьяный поп нацарапают подлый донос.

Да, административный произвол обращается в какую-то стихию. Стоит первому подлецу царапнуть первую подлую бумажонку -- и пошло! "Я знаю, что это чепуха, -- говорит один,-- но, что я могу поделать". Он боится обвинения в укрывательстве и дает ход. "Я знаю, что это чепуха,-- говорит другой,-- но мне прислал такой-то. Что делать? И притом... а зачем вы ходили в лаптях"... -- Сапоги отдал в починку...-- "В починку, в починку... Ну там как нибудь-бы". Но кроме всего прочего в душе у "начальника" живет подозрение, что обвиняемый ходил в лаптях вовсе не потому, что отдал сапоги в починку, а из какой-то идеи. Он и не задается вопросом, что вредного в этой идее и в самом факте, а просто передает дальше и пожалуй прибавит, что по его мнению (и я в этом искренно убежден,-- оправдывает он себя) -- представляемое учителем оправдание о починке сапог не заслуживает вероятия. И пошло и пошло,-- целый вихрь бессмысленных расследований и каждая инстанция считает, что это чепуха,-- но что же делать.

-- Вы думаете,-- от меня зависит не дать хода самому бессмысленному доносу? Нет-с. "Мой солдат" имеет право послать его и помимо меня, если я не сообщу куда следует. Или затем -- случись что нибудь... Он и скажет: я докладывал окружному начальнику, а они оставили без последствий...

Настоящая стихийная сила, превращающая всякое легкое доносительное движение в ураган, останавливающая всякие элементарные процессы общественной жизни, лишающая их всякой живости, всякого увлечения, всякого индивидуального почина, всех оттенков, которые только известный личный простор вносит всюду... Это -- истинная main morte {Мертвая рука.},сжимающая в тисках русское общество, приводящая все к одному скучному, путанному, чисто чиновническому и казарменному "отправлению возложенных обязанностей". Реакция не останавливается ни перед чем, посягает на самые мирные и безобидные проявления гражданского чувства, которое все таки пробивается в последнее время. И конечно,-- тут именно ее гибель,-- неизвестно только скоро-ли, или еще поколение сойдет в могилу под это гикание и травлю... Теперь неудобства произвола начинает уже чувствовать на себе обыватель и "чернядь". В Москве полиция с января начала делать весну так усердно, что улицы превратились в совершенно непроезжие. Дума протестует и привлекает обывателей за нарушения ее постановлений "несвоевременной сколкой льда", что затрудняет движение и портит мостовые. Обыватель указывает на "понуждение полиции" и мировые судьи оправдывают обывателя. Полиция смеется над думой. Но вот движение действительно останавливается, начинается "протест" стихийный, но зато уже наиболее действительный. Даже бочки с предметами, вывоз коих в дневное время воспрещается -- присоединяются к протесту. Они останавливаются на улицах, наполняют их зловонием,-- решительно не слушаются понуканий полиции и не двигаются по улицам, по которым "ни на санях, ни на колесах". На вокзалах останавливаются грузы, не выполняются подряды -- и наконец дума вопит в один голос.

-- Ну, дума хватилась за ум,-- говорят извозчики, быть может впервые еще ясно представляющие себе, что дума и градоначальник, не одно учреждение...

Эта полицейская весна -- истинный символ нашей русской жизни. Произвол и реакция всюду доходят до естественного предела,-- покушаясь роковым образом остановить даже простейшие движения общественных отправлений "большинства обывателей", как было сказано в корреспонденции о перлюстрации писем в Нижнем.

Вчера встретил Баранова. Стар, мрачен, болезнен.

-- Почему вы меня забыли? Почему не приходите ко мне?

Вопрос, поставленный в упор, меня удивляет и застает немного врасплох.

Я с удивлением взгядываю на него и отвечаю:

-- Не знаю, что вам сказать, H. M. Просто... не приходило в голову.

Он пожимает мне руку и говорит, смеясь:

-- Ну, так пусть придет...

Накануне появилась моя корреспонденция в "Русск. Вед." по поводу Ивановского дела,-- первая с определенным указанием на нравственную ответственность в катастрофе "местного выставочного комитета", т. е. Баранова. Он, конечно, знает, кто ее писал, а я знаю хорошо, что он писал обо мне в своих "секретных" донесениях. И у меня просто не хватило духу на условно-любезный, лицемерный ответ...

Тем не менее, расставшись, я уношу в памяти его болезненное лицо, усталый взгляд впалых глаз -- и мне становится как-то жалко этого, в сущности, тоже несчастного, хотя и очень дурного человека. Конечно, он главный виновник многих нижегородских трагедий и гнусностей, он нагромоздил и над головой Иванова задавившую его катастрофу. Но и над ним, кажется, уже висит что-то роковое, кругом него начинает валиться и падать создание его собственных рук.

29 марта

Сегодня в "Волгаре" (No 86) напечатано об отставке Чайковского:

"Мы слышали, что нижегородский вице-губернатор А. И. Чайковский, выехавший несколько дней тому назад в Петербург, оставляет службу и более не вернется к своему посту".