Дневник (1895-1898) - 35

27 марта

Приезжала А. А. Штевен {А. А. Штевен (впоследствии Ершова) деятельница по народному образованию, организовавшая в Нижегород. губ. на собственные средства целую сеть школ грамотности.}. На ее школы грамоты поднято гонение и уже две без всякой причины закрыты. Кажется вчера, 27-го, она была у Баранова, чтобы потолковать о гонениях, поднятых против ее дела земским нач. Хотяинцевым, который в заседании церковно-приходского училищного совета просил занести в протокол его мнение, что школы Штевен вредны и что их все следует закрыть. Мотивов никаких, если не считать учителя Мазинга, против которого очень ратовал Хотяинцев, но который тем не менее оказался вполне благонадежен. Теперь одно ведомство признало возможным дать Мазингу место учителя в Костянке, а в другом ведомстве даже прошедшее участие его в школах ставится ему в вину -- впрочем пока только доносителем из земских начальников. Затем тот-же Хотяинцев уличил Штевен в том, что в одной из школ дети читали по книге Баранова {А. Г. Баранов, педагог и писатель по педагогич. вопросам, автор "Книги для чтения", "Хрестоматии для нач. училищ" и проч. Учебные книги Баранова расходились в сотнях тысяч экземпляров.}. Книга Баранова не только одобрена, но и рекомендована для школ министерства нар. просвещения, но в церк.-приходской школе -- она опять преступление. Наконец, какая-то учительница купила где-то для собственного употребления биографию Ренана, кажется Чуйко, издание пропущенное цензурой. Те-же доносчики распускают по этому случаю слух, что учителя г-жи Штевен "читают Ренана". И т. д., и т. д. Все это еще недавно отскакивало от Штевен, как горох от стены, потому что было известно, что школами заинтересован Победоносцев, который хвастался ими во всеподданнейшем докладе, лично принимал Штевен и т. д. Однако, г-жа Штевен вскоре убедилась, что под крылом церк.-прих. ведомства дело идти успешно не может, и как человек преданный делу -- все порывается расширить его, а как человек искренний не скрыла своих взглядов на школы земские и церковно-приходские от самого Победоносцева. Начался разлад и, как только слухи об этом дошли сюда,-- вся свора доносчиков кинулась на скромное дело грамоты в арзамасском, лукояновском и княгининском уездах с удвоенным рвением. Начинается какая-то бессмысленная и безобразная травля. Естественные защитники школ трусят и отступаются. Одна из учительниц пожелала напр. построить на свой счет земскую школу. Сначала ее ободряли в этом, но теперь инспектор училищ И. В. Смоленский в ужасе замахал только руками,-- когда Штевен явилась к нему по этому делу.

-- Нет, нет, ради бога не надо. Какие там еще новые школы. Теперь неизвестно, что еще с вами самими будет...

Я знаю этого господина: это человек не злой, даже добрый, благожелательный, любит свое дело, но страшный трус, как и огромное большинство теперешних чиновников министерства нар. просвещения, этого стада без пастыря. Министр нар. просвещения -- впавший в детство Делянов, не умеет и не хочет заступиться за свое ведомство. От этого происходит то, что всюду, где происходит нападение на учителя, инспектора, школу,-- всюду дело считается заранее проигранным и теперь инспектор училищ не смеет ни отказать в открытии школы (на каком-же основании, да и стыдно),-- ни постоять за это дело (опасно, начнутся, пожалуй, доносы и на него). И вот, бедняга, упрашивает -- погодить, не открывать, не ставить его под гнев церковноприходских доносчиков.

Баранов еще недавно принимал г-жу Штевен очень любезно, смеялся над доносами и обещал содействие. Вчера бедная девушка, провинившаяся энергией в деле элементарного образования -- расплакалась у него, от грубого и резкого приема. На героя "Весты" {"Вестой" назывался небольшой военный пароход, которым ген. Баранов, ранее служивший во флоте, командовал во время русско-турецкой войны 1877--78 г. В результате донесения Баранова о блестящей победе, одержанной "Вестой" над турецким броненосцем, Б. получил целый ряд наград. Впоследствии однако выяснилось, что реляция Б. не соответствовала действительности и в 1879 г. он вынужден был по постановлению военно-морского суда, оставить морскую службу.}оказало также свое действие веяние победоносцевской неблагосклонности. Он сослался на те-же доносы, сказал, что ему лично предоставлено право закрыть все штевенские школы, что он еще посмотрит и что "я вас, сударыня, попрошу, по возвращении из Москвы, написать мне подробные ответы на вопросы относительно вашей личности и деятельности".

-- Вы шесть лет назад прогнали из школы священника.

Штевен вспоминает, что действительно, лет 6 назад во время урока явился в школу пьяный священник и вел себя так назойливо и неприлично, что ей пришлось сказать:

-- Батюшка, прошу вас оставить школу.

Шесть лет этот случай оставался без последствий, а теперь выплыл наружу. Но еще два года назад в 1892 г., когда у Баранова выходили такие-то столкновения с архиереем (отразившиеся в его довольно резких об'яснениях с Колоколовым, секретарем консистории в благотворит. и продовольственном комитете -- и даже в местной подцензурной печати) -- тот же Баранов говорил мне:

-- Эти попы самый вредный народ. Их не следовало-бы пускать никуда...

Невольно вспоминается теперь еще один разговор совершенно другого рода. Это было почти в то-же время. Я ехал по Волге и на том-же пароходе ехала А. А. Штевен. Она вся была проникнута наивной радостью от своего дела, от первых его успехов, от того, что ее жизнь получила в нем смысл и значение. И она с какой-то детски-наивной назойливостию все приставала ко мне с вопросом, почему вся русская интеллигенция не отдается такой элементарно-полезной, бесспорной деятельности, зачем люди известного поколения тратили силы на борьбу с существующим строем... Она доказывала, что всюду, начиная от низших и до высших людей -- все проникнуты желанием блага народу, все стремятся поддержать добрые начинания. Она говорила, что собирается побывать у Победоносцева, что считает его искренним и честным человеком и ждет от него поддержки. Я отвечал нехотя и уклончиво. Мне уже надоели давно эти разговоры, в которых приходится и слушать и отвечать банальностями. Когда-же она стала приставать очень настойчиво, требуя ответа, я сказал, что предпочитаю поговорить с нею обо всем этом через несколько лет. Прошло года три -- и бедная девушка вынесла на себе весь этот печальный, избитый силлогизм русской жизни, показывающий с такою осязательностию, почему у нас невозможна широкая, полная, увлекательная деятельность на поприще элементарных и бесспорно полезных вопросов, почему так много наших увлечений невольным и роковым образом сбивается в другую сторону.

Общее мнение о поводах отставки Чайковского останавливается все определеннее на нескольких пунктах. Во 1-х в гостиной у Чайковского кто-то высказывался неодобрительно о словах по поводу "бессмысленных мечтаний". Генерал Лярский вынес это в публику. Говорят, будто сам Лярский донес в охрану, но это едва-ли верно. Теперь достаточно повторить что нибудь в двух-трех местах, чтобы это попало в ухо шпиона. Итак, первая причина -- частный разговор в гостиной. Вторая гораздо существеннее: Чайковский, будучи в Петербурге, писал жене о слухах относительно отставки министра вн. дел Дурново -- и при этом не воздержался от некоторого сочувствия к этим слухам. Нижегородская "охрана" перлюстрировала письмо и ген. Баранов услужливо препроводил копию этого документа, столь явно антигосударственного -- самому министру. Третье -- Чайковский, будучи в Петербурге,-- только записался в книге у Дурново, а не явился лично. Все сие способствовало тому, что присутствие Чайковского на лекциях Иванова и Милюкова было истолковано в смысле "неблагонадежности" и виц-губернатор слетел с места. Зато в газетах появился слух о том, что

"бывший орловский губернатор П. В. Неклюдов, назначается губернатором в Ригу". (Ниж. Лист., 27/III -- 95 г. No 83).

Неклюдов, бывший нижегородский виц-губернатор, перейдя в Орел, произвел там возмутительную экзекуцию над крестьянами по делу, в котором они, по существу, были признаны правыми (судом). Л. Н. Толстой очень ярко изобразил эту экзекуцию в статье "Следуйте тому, что внутри вас", и в конце прошлого царствования Неклюдов слетел по личному приказу царя, после доклада мин. юстиции о деле рассматривавшемся в сенате. Дурново лично привез это известие в Орел, Неклюдову, проездом через этот город. Теперь Неклюдов, "по слухам", получает назначение в Ригу. Очевидно порка крестьян начинает служить ныне уже чем-то в родерекомендации, так как Рига после Орла -- очевидное повышение {Против этого места, на полях, позднейшая приписка карандашем: "Слух оказался неверен".}.

Жизнь нашего поколения проходит очень странно. Мы то и дело говорим себе, что хуже уже быть не может и вскоре-же действительность убеждает нас, что может быть и еще, и еще хуже...

На-днях еще одно "политическое дело". Есть в Нижнем некто Сахаров, человек семейный, живущий случайными заработками, в том числе уроками. Не так давно "на урок" является околодочный, берет Сахарова и затем Сахаров исчезает. Жена ждет, мужа нет. А так как он подвержен внезапным обморокам, то беспокойство ее еще сильнее. Она отправляется в полицию спросить, не подобрали-ли ее мужа где нибудь в обморочном состоянии. Оказывается "подобрали", хотя и не в обморочном состоянии,-- и он сидит в тюрьме. Сидит неделю, жена носит ежедневно обед,-- а за что сидит, неизвестно. Наконец, производят обыск, ничего не находят предосудительного, но зато находят много бумаг. Надо их разобрать, а на это нужно время, и это время Сахаров сидит опять. Потом ему пред'являют обвинение: он сидел на лавочке с соседним деньщиком, а затем деньщик донес, что он нехорошо говорил про царя. Очная ставка. Деньщик не может привести ничего определенного. Говорил нехорошо, а что именно, неизвестно. Между тем донос написан грамотно и видимо кем-то посторонним, а не самим деньщиком. Сахарова выпустили. Дело, вероятно, кончится ничем, но с этих пор одним "неблагонадежным" стало больше. Куда-бы теперь ни сунулся Сахаров,-- всюду за ним по пятам пойдет роковая справка: привлекался по "политическому делу",-- по донесению деньщика неизвестно о чем, обвинялся в произнесении слов неизвестно каких. Пожалуй, теперь и уроки, которыми бедняга кормил семью,-- прекратятся. Если не запретит начальство, то испугается обыватель столь опасного человека!

В настоящее время в тюремном земке сидят еще: Лебедев, Кулябко и Петр Петрович Румянцев. Все по административному приговору, без суда. П. П. Румянцев на срок -- 6 месяцев.